Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Пластинка кончилась. Карменсита подбежала к патефону, поставила вальс. Теперь мы кружились вокруг стола. За окнами опускались сумерки, горячие угли в очаге бросали на лица отсвет. Альбина казалась очень красивой. Шофер неторопливо беседовал с матерью. Она все еще поджаривала ломтики хлеба.

— Нравится? — спросила Альбина, и я почувствовал ее дыхание на щеке.

— Очень.

— Мне тоже, — сказала она. — Чудесный вальс.

— Замечательный вальс, — сказал я, вспоминая другой вальс, другой вечер — когда мы с Гитой танцевали на вращавшемся кругу в ресторане на взморье.

— У вас на родине осталась девушка? — спросила Альбина.

Я покачал головой. Это был неподходящий случай для задушевной беседы.

— А почему? У такого молодого человека...

— Была девушка, теперь ее нет, — сознался я, не выдержав ее открытого, ясного взгляда.

— И у меня больше нет, — сказала Альбина. — А первая любовь прекрасна, правда?

— Первая любовь незабываема.

— Он ушел воевать и погиб. Один калека вернулся домой и рассказывал, что Хозе погиб под Мадридом.

— Его звали Хозе?

— Да, он жил по соседству. Я до сих пор помогаю его родителям. Что поделаешь, война...

— Да, сколько горя она принесла!..

— То ли еще будет, — продолжала Альбина. — И потому так хочется хоть немного забыться, потанцевать... А завтра снова работа. Такая у нас жизнь, что поделаешь. Правда?

— Жизнь нелегкая, — сказал я.

— Если потом будет лучше, то ничего. Но кто знает? Одна бомба — и нас не станет...

Альбина смотрела мне прямо в глаза, обжигая своим дыханием.

— Мы еще поживем, — утешал я ее. — А потом будет лучше. Ради этого можно потерпеть, потрудиться. Ради этого стоит бороться, Альбина.

— Конечно, я просто так... — сказала она, как будто извиняясь. — Нам очень тяжело, правда. Я знаю, на фронте кое-кто считает, что у нас тут в тылу сплошные праздники. А на самом деле жизнь больше похожа на похороны. В каждой семье горе и слезы. Ночью сверкает больше слез, чем звезд на небе.

— Вы тоже плачете, Альбина?

— Нет, я больше не плачу. Все до последней слезинки выплакала. Земля размокла от слез и крови. Если бы можно было слезами горю помочь, я бы плакала. А так не хочу. Довольно...

В комнате стало жарко. Мы вышли во двор подышать свежим воздухом. Это был внутренний дворик дома — патио, со всех сторон окруженный стенами. На них вился виноград, в горшках — колючие кактусы, посреди дворика маленький бассейн из гранита. Дворик сиял чистотой. Мы сели на длинную скамейку. Помахивая веером, Альбина спросила:

— Анатолио, вам у нас не жарко?

— Я рад, что наступила осень.

— Вам нравится осень?

— Для меня ваше лето слишком знойно.

— А мне больше всего нравится весна, — сказала Альбина. — У нас она бывает такой чудесной. В горах цветет кустарник, в долине маки, по берегам олеандры. А горы кажутся прозрачными, синими, как будто из стекла. И почему только год не начинается с весны? Тогда бы он был похож на жизнь человека: весна, лето, осень и...

— Не вспоминайте пока о зиме, — прервал я Альбину. — У вас еще весна.

Альбина засмеялась, но в смехе звучала горечь.

— Нет, Анатолио, моя весна прошла. В Испании женщина старится быстрее, чем у вас на севере. В двадцать пять лет ее уже не назовут молодой. А у меня был жених.

— Хозе?

— Хозе, — сказала она, смахнув слезу с длинных ресниц. — У нас нередко невеста, потерявшая жениха, всю жизнь оплакивает его и не выходит замуж. А у вас?

— У нас — кто как, — весело ответил я. — Хотят — выходят замуж, не хотят — не выходят.

Альбина усмехнулась.

— Так просто?

— А что тут особенного?

Альбина задумалась.

— Да, конечно, ничего особенного. Мы бы непременно с ним поженились, если бы не война. А вы почему расстались со своей любимой?

Я колебался. Не хотелось опять рассказывать мою печальную историю, к тому же совсем чужой, хотя и прекрасной девушке. Но Альбина ждала ответа, и я просто сказал:

— Она умерла...

— Умерла! — прошептала Альбина, прижимаясь ко мне. — Мы оба несчастны. Я думала, судьба была безжалостна только со мной... Оказывается, и вы...

В комнате заиграл патефон.

— Альбина, не будем говорить о таких грустных вещах. Пойдемте лучше танцевать.

Альбина медлила.

— Вы такой милый. Давайте посидим еще немного. Анатолио, вы еще приедете ко мне?

— Если пригласите.

— Я буду ждать вас всегда. Но вам, наверное, будет трудно выбраться. Может, я могу приехать к вам?

— Нет, нет! Ко мне не надо, — сказал я. — Подумайте, что скажут товарищи, если ко мне на фронт приедет женщина!

Альбина усмехнулась.

— Вы рассуждаете, как монах. А фронт не монастырь. Я могла бы работать у вас на кухне или санитаркой...

— Но я не повар и не доктор, — отшутился я. — А вот я к вам приеду. При первой же возможности.

Мы встали. Альбина положила свою руку мне на плечо и, глядя в глаза, спросила:

— Обещаете?

Ее дыхание обжигало меня. Я поцеловал ее в губы. Они были горячи и ярки, как угли в очаге.

— Обещаю, Альбина, — прошептал я, крепко прижав ее к груди. Она дрожала и, конечно, не от холода. — Обязательно приеду... Но сейчас надо уезжать, пойдем потанцуем...

Мы пробыли у них до полуночи: пили вино, болтали о всякой всячине, танцевали. За окном опять лил дождь. С крыши с шумом стекала вода, а в комнате было уютно, тепло, и так не хотелось уходить. Мать Альбины с шофером следили за огнем в очаге, Карменсита и Микола то и дело подкручивали патефон, а мы с Альбиной танцевали, танцевали... Она мне нравилась, и я был рад, что судьба свела нас.

На прощанье Альбина подарила мне свою фотокарточку. Она была наклеена на кусок картона с золотыми цветочками на каемочке. Альбина выглядела на ней гораздо хуже, чем в жизни. Обычно бывает наоборот, но тут, видно, перестарался ретушер, и