Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

Трессиньи был смущен непонятным смыслом этих слов; но она поспешила раскрыть перед ним их отвратительное значение.

– Я хочу умереть, как умирают женщины, подобные мне, – сказала она. – Вспомните!.. В царствование Франциска I жил человек, пожелавший отправиться к падшим женщинам за ужасною и отвратительною болезнью, которую он передал жене, с тем чтобы заразить ею короля, любовницею которого была его жена, и таким образом отмстить обоим… Я поступлю не хуже его. В моей повседневной жизни легко может случиться, что в один прекрасный день яд разврата охватит проститутку, которая отправится разлагаться заживо и умирать в какой-либо презренной больнице! О! Тогда я буду отмщена! – прибавила она в порыве ужасной надежды. – Тогда герцог Сиерра-Леоне узнает, как жила и как умерла его супруга, герцогиня Сиерра-Леоне!

Трессиньи никогда не мог себе представить этой глубины мести, оставлявшей далеко за собою все то, что рассказывала по этому поводу история. Ни Италия XVI века, ни Корсика – страны, прославившиеся своею непримиримостью, – не являли примера такой обдуманной и ужасной комбинации, как план этой женщины, мстившей с помощью самой себя, своим телом, своей душой! Он был поражен этою высотою, ибо сила чувства, доведенная до этой точки, есть нечто высокое. Только это – высота ада.

– А если он этого и не узнает, – продолжала она, – то буду знать об этом, в конце концов, я! Я буду знать, как провожу ночи, как пью эту грязь, которая для меня – нектар, ибо в ней – мое мщение!.. Разве я не радуюсь ежесекундно, думая о том, кто я такая?.. Разве в ту минуту, когда я наношу бесчестье гордому герцогу, в глубине моего сознания не живет упоительная мысль о том, что я его позорю?

Разве я не представляю себе ясно все то, что он должен испытать, когда он узнает?.. Ах, в чувствах, подобных моему, есть свое безумие, но это-то безумие и составляет их счастье! Покидая Сиерра-Леоне, я захватила с собою портрет герцога, чтобы он видел, словно сам герцог, весь позор моей жизни! Сколько раз говорила я ему, как будто он мог меня слышать: «Гляди же! Гляди!» И когда в ваших объятиях меня охватывает ужас (ибо он охватывает меня всегда: я не могу свыкнуться с этой грязью!), прибежищем мне служит этот браслет. – И она трагическим жестом подняла свою великолепную руку. – Со мною всегда это огненное, сожигающее меня до мозга костей кольцо; никогда не снимаю его, несмотря на пытку носить его, чтобы никогда не забыть палача Эстебана, чтобы образ его поддерживал мое упоение мстительной ненависти, которое наивные и тщеславные люди принимают за полноту наслаждения, даваемого ими! Я не знаю, кто вы, но вы, несомненно, не первый встречный в толпе этих людей; а между тем всего минуту тому назад вы верили в то, что я еще человек, что во мне может дрожать хоть одна фибра; а во мне живет только одно желание – жажда отмстить за Эстебана тому чудовищу, чей портрет вы видите! О, его изображение равносильно для меня удару шпор, которые арабский наездник вонзает в бока лошади, чтобы она летела через пустыню. Мне предстояло преодолеть еще большие пространства позора, и я вонзала в мое сердце этот ненавистный образ, чтобы лучше угождать вашим желаниям… Этот портрет словно сам герцог! Он видит нас своими нарисованными глазами!.. Как я понимаю те века, когда колдовали над человеком, пронзая его восковое изображение! Как понимаю я безумное счастье всадить нож в сердце изображения человека, которого жаждешь убить! В то время, когда я была еще религиозна, прежде чем полюбить Эстебана, заменившего мне Бога, я нуждалась в распятии, чтобы чаще вспоминать Распятого; и если бы вместо того, чтобы любить его, я его ненавидела бы, была бы нечестивою, то нуждалась бы в распятии для того, чтобы лучше богохульствовать и оскорблять Христа! Увы! – прибавила она, меняя тон и переходя от самых горьких чувств к величайшей кротости и бесконечной грусти. – У меня нет портрета Эстебана. Я вижу его только в моей душе… и это, к счастью, быть может, – прибавила она. – Если бы он был у меня перед глазами, он оживил бы мое несчастное сердце, заставил меня устыдиться недостойного унижения моей жизни. Я раскаялась бы, я не могла бы уже мстить за него!..

Горгона сделалась трогательной, но глаза ее оставались сухи. Трессиньи, охваченный совсем иными чувствами, нежели те, через которые она заставила его только что пройти, взял ее руку, руку женщины, которую он вправе был презирать, и поцеловал ее с почтением и жалостью. Ее несчастье и ее энергия возвысили ее в его глазах. «Какая женщина! – думал он. – Если бы вместо герцогини Сиерра-Леоне она стала бы маркизою Васконселлос, то чистотой своей и пылкою любовью к Эстебану явила бы изумленному человечеству образ, подобный и равный великой маркизе Пескарской. Только тогда, – прибавил он про себя, – никто не узнал бы, какие в ней таятся глубины, какая бездна воли». Несмотря на скептический дух времени и на привычку смотреть на себя со стороны, подсмеиваясь над своими поступками, Роберт де Трессиньи не считал смешным поцеловать руку у этой погибшей женщины; но он не знал, что сказать ей за этим. Его положение по отношению к ней было затруднительно. Бросив между ним и собою свою историю, она словно топором разрубила минутные узы, между ними возникшие. В нем жила невыразимая смесь удивления, ужаса и презрения; но он счел бы дурным вкусом говорить с этой женщиной о чувствах или о нравственности. Не раз смеялся он над моралистами без права и полномочия, которыми кишела эта эпоха, которые под влиянием целого ряда известных драм и романов принимали вид спасателей, поднимая, словно опрокинутые цветочные горшки, падших женщин. Несмотря на весь свой скептицизм, он обладал настолько здравым смыслом, чтобы понимать, что один только священник – служитель Бога Искупителя – имел право поднимать людей, впавших в такое состояние… Кроме того, он думал, что о душу этой женщины должны были разбиться даже усилия священника. В нем боролись мучительные чувства, и он хранил молчание еще более тяжкое для него, чем для нее. Охваченная своими мыслями и воспоминаниями, она продолжала:

– Мысль обесчестить вместо того, чтобы