Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Он пожал по-дружески руку Пантази, покровительственным жестом поприветствовал меня и, не спрашивая разрешения, сел за наш стол. Его спутник сел только после приглашения и после положенных формальностей, которые я исполнил с большим удовольствием, поскольку давно желал сближения этих двух людей, Пашадиа и Пантази, предназначенных понимать и ценить друг друга.

Из-за нас таверна не закрывалась до рассвета. Пиргу уходил и возвращался несколько раз, становясь всё более пьяным. В доказательство своей любви к Пантази, которого он постоянно называл «дядя», он всё время целовал его.

– Не давайте мне больше целовать его, братья, – взмолился он, – иначе я его к праотцам отправлю.

– Ничтожный шут, – недовольно сказал Пашадиа, – смотри, чтобы мы сами тебя к прародителям не послали!

Правильнее было бы, если бы мы все вместе хоть раз последовали за ним и нас обратно уже не впустили. Обычно в наших ночных похождениях мы с Пантази шли за Пашадиа, который, в свою очередь, слепо следовал за Пиргу, и мне открылся неведомый доселе мир всякого рода мерзостей, и если бы я сам не был им свидетелем, а услышал бы от кого-то другого, я бы решил, что это выдумка. Бухарест остался верен своим старым традициям порока, на каждом шагу нам напоминали, что мы находимся у врат Востока. Однако распутство поражало меня меньше, чем царившее повсюду безумие. Признаюсь, я не ожидал увидеть столько разнообразных и многочисленных причуд, встретить столько открытого сумасшествия. И поскольку мне не довелось тогда повстречать никого, у кого рано или поздно не проявился бы хоть один изъян, от кого я бы неожиданно не услышал откровенный бред, я в конце концов потерял надежду встретить во плоти человеческое существо в полном здравом уме. Тем не менее количество интересных случаев оставалось весьма ограниченным, и среди них я счел достойным изучения только случай Пашадиа.

Я знал, каким образом мой дорогой друг пятнадцать лет назад положил конец долгой борьбе, в пучину которой он был ввергнут своей зловещей судьбой, и как он буквально похоронил себя заживо. С тех пор всё, что он делал, было настолько безрассудным и бессмысленным, что нельзя было не согласиться с общественным мнением, объявившим его сумасшедшим. Этот человек в своей болезненной ненависти к Румынии поклялся навсегда покинуть страну, как только у него появятся хоть малейшие возможности. И тем не менее, разбогатев настолько, что его состояние во много раз превзошло самые смелые ожидания, он не только не пересек границы страны, но даже обосновался именно в Бухаресте, в этом проклятом городе, полном стольких горьких воспоминаний. В старых домах Зинки Мамоноаи, купленных на публичных торгах, он, полностью их отремонтировав и наполнив всевозможными редкими и ценными вещами, устроил себе роскошное уединение, где жил на широкую ногу, по-боярски. Однако жизнь его была весьма странной и хаотичной, непохожей на жизнь других. Одна из странностей заключалась в том, что он пятнадцать лет держал повара и лакея, но ел только по вечерам, и то в трактире, и столько же лет никогда не спал дома, в своей постели. Слуги, следуя его желаниям, появлялись и пропадали, словно привидения, не проронив ни слова. Поскольку он не мог вытерпеть проживание под одной крышей с прислугой, им было отведено отдельное жилище, в котором они еще и селили или давали временный приют своим родственникам или знакомым, о которых хозяин понятия не имел. И стало притчей во языцех, как однажды, увидев из окна, что из его двора выносят гроб, он даже не захотел узнать, кто умер. Если бы я стал перечислять все его странности, я бы никогда не закончил; поэтому я ограничусь лишь самой поразительной: Пашадиа жил двумя жизнями попеременно.

С утра до самого вечера он не выходил из дома, не вставал из-за рабочего стола, заваленного книгами и бумагами, читал, писал без устали. В это время он даже не курил, лишь изредка потягивал из чашки крепкий несладкий кофе. Время от времени я навещал его, и это всегда было для меня праздником. Каким выдающимся человеком он был, какой была разница между ним и другими – целая пропасть! На нем не было ни следа, ни тени грубой простоты, узаконенной обычаями земли, где он родился, – ничего балканского, ничего цыганского. Переступая порог его дома, ты словно пересекал границу, попадал в цивилизацию. Именно там была обитель настоящих духовных услад. Но как же было возможно, чтобы образованный человек, принадлежащий к высшему свету, который мог бы стать гордостью Веймарской республики, согласился разделять с самого вечера до утра разгульную жизнь с каким-то Пиргу, чтобы, будучи приверженцем западной культуры, утонченным в своих вкусах и пристрастиях, пробовать пастраму и молодое, несозревшее вино, суп из рубца, ракию из жмыха и, подобно старому венскому жителю, потерянному в чарах моцартовских грез, слушать народные джампарале и бидиняуа[13]? Неужели в это время его воля была парализована, не был ли он безответной жертвой какого-то странного наваждения? Я полагал, что так оно и было, и сомневаюсь, чтобы другое толкование показалось мне более правдоподобным, и кто же знал, какое ужасное бремя унаследовал Пашадиа.

Примерно век назад первый носивший это имя, к которому добавилось прозвище Мэгуряну, произошедшее от названия поместья, пожалованного ему господарем, бежал откуда-то из турецких земель, чтобы избежать наказания за двойное убийство. Он нашел укрытие в Валахии и стал великим армашем[14]. Печальная слава пережила человека, запятнанного кровью. Вопреки слухам, которые ходили об этом пришлом незнакомце – что он не раскрывает своего истинного низкого происхождения, внешние и духовные признаки говорили о благородном, но вырождающемся роде: гордая осанка и благородная внешность, высокомерие, упрямство и жестокость, лень, отвращение к жизни, жажда мести и сила ненависти. Эти признаки перешли к наследникам этой фамилии, которые, если бы они избежали взаимной вражды и внутренних конфликтов, могли бы еще просуществовать как могущественный и прославленный род. Утверждение того, что румынская земля не была к ним благосклонна, не было лишено оснований. Тем не менее не только враждебность судьбы помешала им достичь той вершины, к которой вели драгоценные дары ума, но и безумство их страстной и упрямой натуры, терзаемой враждой. Они были ненасытны в своем стремлении к знанию, приятны в разговоре и искусны в письме, умны и способны, но непоследовательны в своих действиях, со странностями и капризами, каждый из них носил в себе семя самоуничтожения и гибели. И если кто-то задумается о судьбе Пашадиа-Мэгурянов,