Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Хорошо. Я обеспечу их дальше.

Евгения отдала котелок и отошла. Ульяна переглянулась с Глебом: это был первый раз, когда Ивар добровольно взял на себя чужую работу. И первый раз, когда Евгения не нашлась, что ответить.

***

Ульяна протянула руку к огню, грея ладони. И пламя выхватило из памяти картинки, которые она старалась не перебирать без нужды. Но здесь, в лесу, у костра воспоминания всплывали сами — не просили разрешения, не ждали подходящего момента.

Ей было четырнадцать, когда мать ушла в последнюю экспедицию. Они жили в Лодейном Поле, в старом доме с палисадником и скрипучей калиткой. Палисадник был бабушкин: флоксы, золотые шары, мальвы вдоль забора. Калитка держалась на одной петле и при открывании издавала звук, похожий на вскрик. Ульяна с детства помнила этот звук: скрип-вскрик — значит, кто-то пришёл или ушёл.

Мать работала в районной газете — писала про надои, про ремонт школы, про ветеранов. Но настоящей её страстью был краеведческий архив. Старые карты, легенды, исчезнувшие деревни, названия, которых уже не найти в справочниках. Она уезжала в экспедиции каждое лето — иногда с коллегами, иногда одна. Брала с собой Ульяну с тех пор, как той исполнилось семь. Сначала Ульяна гордилась: они ночевали в палатке, варили кашу на костре, мать показывала ей старые финские хутора и учила читать карту. Но к четырнадцати годам всё это стало казаться скучным. Лес, комары, бесконечные разговоры про какие-то камни и могильники. У подруг были дискотеки, мальчики, первая косметика. А у неё — палатка и котелок.

В тот август мать собиралась в очередную экспедицию — куда-то на север, в район Вярямянселькя. Ульяна запомнила это название, потому что мать произносила его с каким-то особенным выражением. Не как обычный топоним, а как пароль. Ульяна тогда не придала этому значения. Она валялась на диване, смотрела телевизор — шёл какой-то сериал, она уже не помнила какой. Помнила только, что на экране мелькали яркие пятна, а за окном шумел дождь.

Мать стояла в прихожей, застёгивая рюкзак. Светлые волосы убраны в пучок, тонкие пальцы ловко затягивают ремни, привычно проверяют карманы. Она всегда собиралась спокойно, без суеты — сказывались годы полевой работы. Ульяна смотрела на неё краем глаза и молчала.

— Яичницу сделаешь себе на завтрак, — сказала мать, не оборачиваясь. — В холодильнике борщ, хватит на три дня. Хлеб в хлебнице, масло в маслёнке. Если что — у соседей ключ, но ты туда не бегай без повода, неудобно.

— Мам, мне четырнадцать, я не ребёнок.

— Я знаю. — Мать затянула последний ремень и выпрямилась. — Но всё равно говорю.

Ульяна хмыкнула и переключила канал. Ей хотелось, чтобы мать быстрее ушла. Не потому, что она её не любила — наоборот, любила. Просто в четырнадцать лет любовь к родителям становится неудобной. Она мешает, путается под ногами, не вписывается в образ независимого человека, которым ты пытаешься казаться.

— Ты вернёшься когда? — спросила Ульяна, не отрываясь от экрана.

— Через неделю. Может, через десять дней. Связи там, скорее всего, не будет, так что не теряй.

— Я и не теряю.

Это была старая шутка, семейная. Раньше, когда Ульяна была маленькой и мать уезжала, она всегда говорила: «Ты там не теряйся». А Ульяна отвечала: «Я и не теряюсь». Теперь это звучало как заученный ритуал — слова, которые повторяют по привычке, не вкладывая в них смысла.

Мать надела куртку, перекинула рюкзак через плечо. Подошла к дивану. Ульяна почувствовала её приближение и напряглась. Сейчас будет поцелуй в макушку — всегда одно и то же. Мать наклонилась, коснулась губами её волос. Ульяна дёрнула плечом.

— Ну мам.

— Всё-всё. — Мать выпрямилась, поправила лямку. — Я пошла.

Она не сказала «пока». Не сказала «береги себя». Просто пошла к двери. Ульяна смотрела в экран, но краем глаза видела, как мать обернулась на пороге. На секунду задержалась. Будто хотела что-то добавить — и не добавила. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Калитка не скрипнула — мать умела открывать её так, чтобы не тревожить. Ульяна осталась одна. Выключила телевизор. В доме стало тихо. На кухне тикали часы, в холодильнике урчал компрессор. Она пошла на кухню, открыла холодильник — и правда, полная кастрюля борща. Мать сварила его вчера, специально для неё. Ульяна закрыла дверцу и вдруг почувствовала что-то неприятное — не страх, не грусть, а как будто холодок под ложечкой. Она сказала себе, что это глупости, и пошла спать.

Мать не вернулась через неделю. Не вернулась через месяц. Полиция искала, волонтёры прочёсывали лес вдоль Вярямянселькя, но след обрывался у заброшенного финского хутора. Там нашли её рюкзак, почти пустой, и блокнот с последней записью. Ульяна не видела этот блокнот до тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать. Тогда его отдали вместе с остальными вещами — теми, что нашли на хуторе. Она открыла последнюю страницу и прочитала:

«Туманная. Это здесь. Я была права. Ульяна, когда прочтёшь — не ищи меня сразу. Сначала пойми, с чем имеешь дело. Целую. Мама».

Запись была сделана второпях, но почерк оставался твёрдым. Мать не паниковала. Она знала, что не вернётся, но всё равно пошла. Ульяна перечитывала эти строки десятки раз. Она не плакала. Плакать она разучилась ещё в детстве, когда поняла, что слёзы не возвращают людей. Она просто запомнила каждое слово. И начала искать.

Теперь у неё был свой блокнот, свои записи и свой путь по следам матери. В её последних записях говорилось о местах, где земля помнит то, чего не помнят люди. Она искала их по всему перешейку — старые финские хутора, заброшенные усадьбы, точки на карте, отмеченные чужими легендами. И одно из таких мест не отпустило её.

— Моя мать тоже любила шоколад, — сказала она негромко. — Всегда возила с собой плитку в экспедиции. Говорила, что это лучший антидепрессант.

Глеб посмотрел на неё. В отблесках пламени её лицо казалось старше и одновременно беззащитнее.

— Ты её до сих пор ищешь, — сказал он. Это не было вопросом.

— Ищу, — согласилась она. — И боюсь найти.

Артём долго молчал, глядя в огонь, потом неожиданно заговорил:

— Я в этих местах вырос. Тут у каждой деревни своя легенда, у каждого озера — своя нечисть. А про «Белый Мыс» старики вообще молчали. Спросишь — отворачивались. Только один дед, уже совсем древний, однажды разговорился. Сказал,