Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— А мы не сошли?

На этот вопрос никто не ответил.

Глеб открыл дверцы шкафа. Внутри висели платья — старые, довоенные, с высокими воротами и длинными юбками. Они должны были истлеть за сто лет, но ткань сохранилась — пыльная, но целая. Светлые, тёмные, одно белое — с кружевным воротником и рядом перламутровых пуговиц. Глеб протянул руку — и отдёрнул. На белой ткани, у ворота, темнели следы. Не пыль. Не плесень. Пять тёмных пятен, расположенных так, как будто кто-то взялся за воротник пальцами, испачканными в земле. Или в чём-то другом.

— Она трогала это, — сказал он. — Недавно.

— Зачем? — спросила Ульяна.

— Может быть, вспоминала. Может быть, собиралась надеть.

— Куда? — в голосе Евгении прозвучала усмешка, но нервная, без веселья. — Здесь некуда ходить.

Глеб сделал шаг вперёд. Портрет смотрел на него — и ему казалось, что взгляд не просто следит, а изучает.

— Угол падения света меняется, когда ты двигаешься, — тихо сказала Ульяна. — Это не мистика, оптика.

— Я знаю, — ответил Глеб. — Но всё равно не по себе.

Портрет был именно таким, как описывал Денис: чистый холст, яркие краски, золотая рама без единой пылинки. Молодая женщина с тёмными волосами, в белом платье, с ниткой жемчуга на шее, лёгкая, знающая улыбка и живые, следящие глаза.

— Вера Штальберг, — прошептала Ульяна.

Глеб сделал шаг вперёд, потом ещё один. Портрет смотрел на него, и ему казалось, что взгляд не просто следит, а изучает, узнаёт, ждал. В этом взгляде не было угрозы, но было что-то более тревожное: терпеливое, почти ласковое любопытство — так смотрят на гостя, которого давно ждали и который наконец пришёл.

Он наклонился к подписи. «В. Штальберг. 1913». И ниже — та самая бороздка, дорожка от слезы.

— След от пальца, — сказал он, не оборачиваясь. — По влажной краске. Кто-то плакал, когда писал это, или когда смотрел.

— Или когда прикасался позже, — добавил Ивар. — Краска могла быть уже сухой, но если тот, кто прикасался, был не совсем материален, он мог оставить след в другом слое реальности.

— Ты хочешь сказать — призрак? — Евгения скептически хмыкнула, но её голос дрогнул.

— Я хочу сказать, что мы не знаем правил этого места и не должны мерить его нашими мерками.

Ульяна подошла ближе и встала рядом с Глебом. Их отражения мелькнули в треснувшем зеркале трюмо — два силуэта на фоне старых обоев, и на секунду Глебу показалось, что в зеркале он увидел не Ульяну, а кого-то другого. Женщину в белом, которая стояла между ними или вместо неё и смотрела прямо на него с той же знающей улыбкой.

Он резко обернулся, но позади была только команда.

— Что? — спросила Ульяна.

— Ничего. Показалось.

Она не стала переспрашивать, но взгляд задержала — долгий, внимательный. Глеб отвёл глаза первым.

Спальня перестала казаться просто комнатой. Это было место, где Вера до сих пор лежала по ночам, глядя в потолок. Где она перебирала свои старые платья, решая, какое надеть в тот день, когда никто не придёт. Где она плакала в подушку — или не плакала, а просто лежала и смотрела в темноту. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

— Идём дальше, — сказал Глеб.

***

— Здесь есть ещё одна дверь, — сказала Ульяна, когда они вышли из спальни, и указала в конец коридора.

Глеб обернулся. Действительно, в тени, у самого поворота, виднелась ещё одна дверь — маленькая, почти незаметная, словно её намеренно сделали ниже остальных.

— Детская, — догадался он.

Они подошли. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло тем же сладковатым запахом ландыша, но с какой-то новой нотой — пыльной, затхлой, как от старых игрушек.

Глеб толкнул дверь. Комната оказалась крошечной. Детская кроватка с провалившимся матрасом, маленький столик, на нём — оловянный солдатик, застывший в неестественной позе, и деревянная лошадка с отломанной ногой. На стене — выцветшие обои с рисунком из сказочных зверей: зайцы, медведи, лисицы. И фотография в простой деревянной рамке на подоконнике.

Ульяна подошла, взяла её. На фотографии — мальчик лет пяти, светловолосый, с серьёзным, не по-детски взрослым взглядом. Одет в матроску. На обороте — выцветшая надпись: «Митенька. 1912 г.»

— Митенька, — тихо сказала она. — Наверное, сын. Комната детская, и игрушки... Всё для мальчика.

В углу, у кроватки, лежала маленькая подушка — всё ещё хранящая форму детской головы. И рядом — засохший цветок ландыша. Совсем свежий, будто его положили сюда вчера.

— Цветок свежий, — сказал он. — Дня два-три. Кто-то его принёс.

Ульяна, стоявшая рядом, кивнула. Ей вдруг стало невыносимо грустно, не страшно, а именно грустно. Кто-то поправил подушку в пустой детской. Кто-то положил свежий цветок туда, где уже сто лет не звучал детский смех. Кто-то до сих пор ждёт, что за этой дверью раздадутся шаги. И не может уйти. Она повернулась, чтобы поставить фотографию на место, и вдруг замерла.

На стене, над кроваткой, висел рисунок. Детский — кривоватые фигурки, нарисованные цветными карандашами: папа, мама и маленький мальчик между ними. Солнце в углу листа, дом с треугольной крышей, цветы. Обычный рисунок, каких тысячи. Но лица у всех трёх фигур были выцарапаны. Не зачёркнуты, а именно выцарапаны, до дыр. Как будто кто-то маленькими пальцами скрёб по бумаге, пытаясь стереть черты. Дыры были неровными, с рваными краями, и сквозь них просвечивали выцветшие обои.

— Боже, — выдохнула Евгения, заглядывая через плечо Ульяны. — Это он сам?

— Не знаю, — ответила Ульяна. — Может, он. А может, она.

Никто не стал уточнять, кого она имеет в виду. Глеб протянул руку, чтобы снять рисунок со стены, и в этот момент из коридора донёсся звук. Детский плач. Не громкий, не истошный — тихий, сдавленный, как будто ребёнок плакал в подушку, боясь, что его услышат. Звук шёл не из детской. Он доносился из соседней комнаты — из спальни, которую они осмотрели несколькими минутами раньше.

Все замерли. Евгения затаила дыхание. Ульяна побледнела, Артем резко развернулся, Ивар, стоявший у двери, обернулся в сторону коридора и прищурился, будто пытался определить источник звука с точностью до сантиметра. Плач длился несколько секунд, потом захлебнулся и оборвался — резко, как будто ребёнку закрыли рот ладонью. Тишина, наступившая после, была страшнее звука. Густая, ватная, звенящая.

—