Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров

– Сами вы чучело… – отвечает Валентина.

– Ну ладно, – говорит Серега. – И правда, пора домой.

Ушел.

А как только ушел – Валентина из угла выскочила.

Она закричала:

– Не любит она его! Понятно вам?! Она ему врагиня!

– Я вот тя сейчас ремнем, – сказал дед. – А ну пойди сюда.

– Не имеете права, – отскочила она за стол. – Я вам посторонняя.

Щеки горят, волосы в стороны, на подбородке слеза повисла.

– Соплю вытри, – говорит дед.

– Это не сопля, – сказала она и вытерла подбородок.

– А он ее, – спрашивает дед, – любит?.. Вот в чем загвоздка.

– А я откуда знаю?! – опять заорала она и рухнула на диван рыдать.

И на нее посыпались белокаменные слоны – семь штук.

Потом новогодние праздники подошли. Дед говорит:

– Надо всех собрать. Пусть все встретятся и запомнят, а то ведь сорок первый наступает.

– Дед, а дед… – говорит Зотов. – Не смущай ты нас, не каркай.

– Петь, Петька, ничего уже не остановишь. Война назрела, как чирей на шее. Ее бы можно было на тормозах спустить, да Витька Громобоев у себя на шее чирей бритвой надрезал раньше времени. Одеколоном, правда, прижег, а все же раньше времени. Плохая примета. И по Нострадамусу на сорок третий год конец света выходит и наступит отделение овнов от козлищ.

– Что же ты с нами делаешь, дед, с нечеловеческими своими приметами? – говорит Зотов. – Как после этого Новый год, веселый праздник, встречать?

– Я свое слово сказал, – говорит дед. – Но одному тебе. А ты – никому. Собирай всю семью, и ближних и дальних, и друзей ихних, – кто решится, и их возлюбленных. Повидаемся.

«Не забуду я того Нового года, до двенадцати ноль-ноль сорокового, а через минуту – сорок первого.

Собрались все кто мог. В одной комнате – старшие, в другой – младшие. А в коридоре встречались, кто кому нужен. Отдельно.

– Простите меня, отец, – сказал Громобоев, – что я плохую примету принес. Но очень шея болела. Я и надрезал. Может, когда и лекарство придумают.

– Да кто ты такой! – говорю. – Щенок, чтобы из-за твоего чирея война началась?! У нас с германцами мир.

– Пойдем, отец. Дай Валентине с Серегой поговорить.

– Я ей поговорю!

– Нельзя ей мешать, отец, сгорит она.

Мы с Витькой были в коридоре, а тут, гляжу, в кухне стоим, некрашеные половицы к закрытой двери текут, на окне цветы ледяные, а в коридоре, за дверью, тишина.

Потом слышу, Серега говорит:

– Не надо, дурашка… Ты еще пацанка, подснежник весенний, а я уже битый-ломаный.

– Нет… Нет… – говорит Валька. – Нет… Так не может быть… Ты просто смерти не боишься, а жизни ты боишься…

– Ну погляди… – говорит Серега. – Видишь, всего меня слезами измазала… У меня сын и жена…

– Перворазрядник ты! – говорит она. – Всегда перворазрядник… Вот ты кто. Пойми, нет у тебя жены. Я буду у тебя жена. Неужели ты этого не жаждешь? Я буду у тебя жена! Через год… Мне Громобоев ваш сказал.

– Господи, а об этом откуда он знает?

– Такая у нас судьба… Я потерплю, и ты потерпи.

Эх, братцы…

Ну вышли мы с Громобоевым из кухни, в коридоре Серега на сундуке сидит и на косынку смотрит, на розовую.

Часы начали бить двенадцать раз. Пора стаканами греметь.

– Ушла?

Серега кивнул».

22

1941 год начался тихо – для тех, кто не знал. Но в нашей семье знал дед, и это всех давило. И с марта месяца, как завыли коты, кто постарше стали незаметно готовиться, будто прощаться.

Серега на тренировках носы сворачивал и сам приходил битый. И на лыжах стал ходить классно, опять первый разряд получил.

Немой со своей девчоночкой все в пинг-понг играл. Из комнаты его каждый вечер – щелк-щелк, цок-цок. Потом она смеялась. Она только с ним смеялась, а так тихая, хорошая девочка.

С Таней у Зотова было тоже хорошо. Он уж ей сколько лет не изменял, забыл даже, как это. Он ее спрашивает:

– Очень ты страдала?

А она отвечает:

– Гордилась… Только боялась, семью поломаешь.

– А чем гордилась, дуреха? Чем уж тут гордиться?

– Что у меня мужик, от которого бабы падают, а я ему хозяйка.

– Таня, – говорит Зотов. – Мне такие бабы, как ты, ни разу не попадались. Тань, прости меня, дурака.

А она:

– Какая же я тебе баба? Я тебе жена.

– Нет, – говорит, – Таня… Жены, они разные. Ты человек, Таня. Человек ты.

– Захвалишь…

– Не захвалю. Человек от похвалы расцветает.

Такое настроение пошло, что хоть снова начинай детей делать. Только уж некогда. Если в сорок первом опять перемена судеб, значит опять на грудного младенца судьбу наваливать. Хватит. Зотову на всю жизнь те проклятые семечки в память вонзились.

«Валька новогодняя совсем расцвела – хорошенькая такая стала, плясунья. В типографии работала, „Вечернюю Москву“ печатала вместе с матерью. Как перерыв – влезет на бумажный рулон босиком и из кинофильма „Петер“ пляшет – тири-тири-тири вундербар… тири-тири-тири вундербар, – умора. Прямо клоун Виталий Лазаренко. Или по-оперному закричит: „Са-а-лавей мой, са-а-алавей“. А то говорит мне: „Дядя Петя, я в натурщицы пойду. Голую меня рисовать будут, представляете?“ В самую пору девка вошла, а безнадежно по Сереге сохнет. У него тоже душа, видно, не на месте. Не иначе – перед ней совестно. А то бы сошлись, ясное дело.

А в июне Валька пришла однажды в выходной и стала с бабушкой нашей сундук перетряхивать от нафталина. А потом надела бабушкину фату, выходит к нам и спрашивает у Сереги:

– Правда, я в этой фате какая-то беззащитная?

Серега глядит на нее во все глаза и молвит так задумчиво:

– Может, мне на край света уехать?

А Валька:

– Вы подумайте, нас же больше всех людей на земле, а почему женщин не спрашивают? Может, нам не нравится, когда от нас уезжают?

А тут выходит Клавдия, оглядывает всех своими умышленными глазами и говорит, будто возвысилась над всеми:

– Обалдели вы все или нет, грамотные? Войну объявили, только что…»

А на следующий вечер прибежала к Зотовым Валька с «Вечерней Москвой» – еще краска не просохла:

– Можно Сереже позвонить?

– Звони…

– Это дежурный?.. Позовите, пожалуйста, Зотова Сергея… Кто спрашивает?.. Валя… Невеста…

– Правильно, Валька, – сказал дед. – А вы все – молчать!

А все молчат. Газету разглядывают и слушают, как их души прощаются.

– Сережа, ты?.. Здравствуй, Сережа… Это я, Валя… Я не молчу… Хочешь, я тебе прочту, что у нас сегодня в «Вечерке»?.. Она еще наполовину мирная газета. Еще в продажу не поступила… Почему «последняя „Вечерка“»?.. Почему ты сказал «последняя»?.. Сережа, не молчи!.. Сережа, а ты не можешь заехать проститься?.. Может быть, удастся?.. Сережа, я буду ждать у ворот… Сережа…

Вот она – «Вечерка» 23 июня 1941 года. Зотов из нее вырезки вклеил.

«…Ежедневно смотрите и слушайте художественные звуковые фильмы „Болотные солдаты“, „Семья Оппенгейм“, „Профессор Мамлок“, „Три танкиста“, „Богдан