Том 2. Рассказы - Жан Грива
Шум схватки утих. Видимо, никого из отряда уже нет в живых. Бандиты спешиваются и окружают пленного. Последним подъезжает обвешанный оружием мужчина в белой папахе. Бандиты почтительно расступаются перед ним. Всадник соскакивает с коня и, постегивая короткой плеткой по голенищу, приближается к пленному.
— Это, господин Зверев, ихний командир, — указывает кто-то из подоспевших кулаков на Элкснитиса.
— Он нам грозил! — кричит другой.
— Он отобрал у нас муку, сало, керосин! — орет третий.
— Керосин? — переспрашивает атаман и после некоторого раздумья приказывает: — Хорошо, принесите охапку соломы и ведро керосину.
Кулаки бросаются исполнять приказание. В этот момент бандиты выволакивают из дома Черепова и, подталкивая его прикладами, ведут к атаману.
— Ты кто такой? — сурово спрашивает Зверев.
— Я помощник старшего бухгалтера, из уезда.
— Что, что? — оживившись, кричит атаман.
Черепов плачет, как ребенок.
— Я не виноват. Меня прислали сюда, силком привезли. Я не виноват...
— Как тебя звать? — голос атамана дрожит и, кажется, вот-вот сорвется.
— Аким Никитич Черепов...
— Аким! — Зверев протягивает руки и делает шаг вперед, словно желая обнять своего пленника, потом оглядывается, видит удивленные лица сообщников, отступает назад и с прежней неумолимостью спрашивает: — Ты знаешь, кто я?
— Ты капитан Зверев... — обливаясь слезами, говорит Аким. — Отец, родной, я не виноват! Прости меня ради бога!
— Бога ты предал, Россию предал. Что у тебя, Аким, может быть общего с этими... — и он кивает на связанного Элкснитиса и умирающего лесничего, — с этими подонками? Для того я тебя вырастил, чтобы ты, как змея, родного отца тайком ужалил?
Спазмы сжимают горло Акима, ему трудно говорить:
— Отец, я не хотел ехать. Они заставили. Прости, отец, прости!
Зверев приказывает своим людям привязать Элкснитиса к столбу во дворе лесничего. Кулаки приносят солому и керосин. Сухие охапки пшеничной соломы летят под ноги Яна, его одежду обливают керосином.
Капитан Зверев достает из кармана спички.
— Хорошо, Аким, я прощу тебя. Но сначала докажи, что ты достоин своего отца. Вот тебе спички, зажигай!
Аким стоит в нерешительности.
— Не то рядом привяжем, — грозно говорит Зверев.
С коробкой спичек в руках Аким приближается к Элкснитису. Его руки дрожат, он долго не может достать спичку.
— Ян Янович, — едва слышится срывающийся, но по-прежнему певучий голос. — Прости меня бога ради, я ведь жить хочу... Жить хочу...
В лицо Акиму летит плевок. Стерев его локтем, он, словно в молитве, опускается на колени, чиркает спичкой, подносит ее к соломе, но спичка гаснет. Торопливо достает другую, чиркает, потом еще одну, еще...
— Аким! — гневно кричит отец.
Аким съеживается и снова поспешно достает спичку, подносит ее к соломе. Солома вспыхивает красным пламенем, окруженным клубами черного, смрадного дыма.
Элкснитис зажмуривается. Сначала ему кажется, что он в комнате у Жени у истопленной плиты. Продрогшее тело охватывает жар тлеющих углей, но вдруг они вспыхивают ослепительным, нестерпимым пламенем. Ян стоит, весь объятый рыжими языками огня.
В эту минуту долину сотрясает многоголосый крик:
— За революцию, товарищи, уррр-а-а-а!
Бандиты вскакивают на коней и кидаются врассыпную. По деревне мчится двуколка, поливая их смертельным градом пуль.
— Уррр-а-а-а-а-а!
Вытаращив обезумевшие глаза, Черепов, прячась, перебегает от одного дома к другому. Наконец, схватив чьего-то коня, вскакивает на него и галопом несется вдогонку Звереву. Но пуля настигает его. Он нелепо вскидывает руки и боком валится с коня. Нога запутывается в стремени, и тело Черепова долго тащится вслед за взбесившимся конем.
В горячке боя красноармейцы не сразу заметили страшный костер во дворе лесничего. Разогнав бандитов, они отвязывают Яна от столба, бережно вносят его в избу. Дед, спустив ноги с печи, сквозь слезы говорит:
— Это наш командир. Не послушался меня, не уехал. А где же мой сын? Мой сын?
Командир тачанки вливает в рот Элкснитиса глоток холодного чая.
— Товарищ, мы приехали из уезда. Товарищ...
— Женя... не надо, — еле слышно шепчет Элкснитис. — Ничего особенного нет... Не надо...
Ян умолкает и, в последний раз судорожно поймав ртом воздух, затихает навеки.
Обнажив головы, все молча окружают его.
— У него была девушка, которую зовут Женей, — нарушает наконец молчание командир тачанки. — На обратном пути, товарищи, заедем и разыщем ее. Так нельзя, надо известить.
Сквозь серебристые морозные узоры, затянувшие оконное стекло, в сумрачное помещение врывается яркий луч света и ложится на бледное, покрытое копотью лицо Яна Элкснитиса. На печи плачет дед. Он плачет и плачет, словно собираясь выплакать все слезы, скопившиеся и не выплаканные за долгую жизнь.
ЖИВОЕ ЗНАМЯ
Стояли последние дни апреля тысяча девятьсот девятнадцатого года. Весенние дожди смыли с пригорков буровато-серую, похожую на паутину корочку снега, и кое-где навстречу теплому солнцу уже пробивались первые зеленые ростки. Чахлые, хрупкие, еле заметные, они с каждым днем набирали силу, и вдруг в один прекрасный день все вокруг зазеленело. Воздух звенел от трелей жаворонков, на голых ветках деревьев щебетали скворцы, а в низинах у ручьев расцвели верба и орешник. Земля, сбросив тяжелый зимний покров, дымилась, одевая голубоватой трепещущей дымкой белоснежные березовые рощи и синие лесные чащи.
После суровой зимы воспрянули духом и жители имения Парупе. Эта зима не была обычной зимой — с пушистым снегом, спокойствием и тишиной. То была грозная зима, полная страха, слез, стонов и крови: первая зима после уничтожения Советской власти, когда по курземским усадьбам рыскали вооруженные банды убийц, возглавляемые фон дер Гольцем, Бермонтом[1] и националистами. Эти банды оставляли на своем пути вытоптанные коваными сапогами сады, следы крови на снегу и могилы, наспех закиданные мерзлыми комьями земли.
Трудной и мучительной была эта зима для Курземе...
Когда земля оттаяла, батраки имения Парупе и безземельные крестьяне волости