Том 2. Рассказы - Жан Грива
Вдруг раздался оглушительный грохот. Неужели столкновение поездов? Лорка отлетел в противоположный угол купе, больно стукнувшись плечом, карандаш упал и покатился по полу. Лязгнули буфера, состав задрожал и наконец остановился. Вместо фиолетовых гор, сочных агав и серебряной арфы за окном торчало унылое, обшарпанное станционное здание, а к перрону, воспользовавшись непредвиденной остановкой Андалусского экспресса, бежали такие же серые и обшарпанные людишки, протягивая в окна арбузы, желто-зеленые дыни и коричневые глиняные кувшины с водой. Люди просительно улыбались, их лица, казалось, отмечены серой печатью бедности.
У оборванного мальчугана Лорка купил большущую дыню. Руки и ноги у мальчишки были грязные, все в трещинках, совсем как высохшая испанская земля. Почуяв душистую дыню, в купе залетела оса и ринулась прямо к лицу пассажира. Федерико отбивался от нее обеими руками:
— Сгинь, проклятая! Или бахчи тебе мало? Отстань от меня! Хватит с тебя...
Оса улетела, а в потревоженной памяти Федерико всплыл сравнительно недавний случай, происшедший с ним в Мадриде. Как обычно, проведя вечер в «доме цветов», Федерико, погруженный в свои мысли, шел по роскошной улице Алкала, и вдруг стоявший в подворотне постовой жандарм сорвал с плеча карабин и нацелился в него. Федерико спокойно продолжал свой путь, решив, как только приблизится, вырвать из рук жандарма карабин.
— Что, испугался? — хохотнул жандарм, дыхнув на него винным перегаром.
— Пьянчуга! — бросил в сердцах Федерико и скрылся в парадном своего дома.
А потом до утра не мог заснуть, хотя рассудил, что это была глупая шутка, не более. Вспомнилась и другая история с жандармом, который потребовал казнить его за стихи о жандармерии. Может, тот самый жандарм? Даже если другой, наверняка он знал о провалившемся на суде обвинении и вот, подогреваемый алкоголем, на тихой ночной улице, без свидетелей, надумал разделаться с «рифмоплетом», спасая честь мундира. Безусловно, этот пьянчуга знал Федерико, караулил его возле дома.
Об этом происшествии узнали друзья, но никому не удалось убедить Федерико, что это была всего-навсего глупая выходка подвыпившего человека. Поэт остался при своем мнении: его преследуют, хотят убить. И теперь, на пути в Гранаду, все это всплыло в памяти не без влияния залетевшей в купе осы. И, подобно хмурым тучам, сгрудилось на горизонте предвестьем грозы и беды.
Томимый дурными предчувствиями, Лорка не спешил сойти с поезда на вокзале в Гранаде. Подождал, пока выйдут все пассажиры, и только тогда стал пробираться к выходу. В окно он увидел, что на перроне его встречают сестра Консепсьон с мужем, алькальдом Гранады Монтесино. Когда Конча, или Кончита, как дома называли сестру, обняла и на радостях расцеловала брата, Федерико почувствовал на щеке ее мокрые от слез ресницы.
— Федерико, Федерико! — всхлипывая, говорила Конча. — Мы так ждали тебя! Все — отец, мать, Изабелла, Монтесино, Франциско...
Белоснежным платком Федерико утирал мокрые щеки сестры и утешал ее как мог:
— Не надо, Конча, не надо плакать! Вот я приехал и останусь с вами надолго. Хочется отдохнуть. В Мадриде жара несусветная, и страсти там изрядно накалились.
— Пойдем, нас ждет машина, — сказала Конча. — Мы одни остались на перроне. Все давно ушли.
— Да-да, все ушли, — подтвердил Монтесино. — И фашист Алонсо с новоиспеченным фалангистом Росалесом. — А затем добавил с усмешкой: — Два птенца из одного гнезда. Уж не вернулись ли с какого-нибудь тайного слета в Мадриде?
— Не знаю, — ответил Лорка. — Меня они всю дорогу подчеркнуто игнорировали, я отвечал им тем же. Ни словом не обмолвились, даже избегали здороваться, хотя ехали в соседних купе.
— И правильно, — сказал Монтесино. — Они уже бряцают оружием, похоже, собираются поиграть в войну. Пусть только попробуют! Надолго отобьем у них охоту. Они даже не знают, сколько людей под ружьем в моем распоряжении. А знали бы — и пикнуть не посмели.
Однако бодрые слова зятя еще больше встревожили Федерико. Значит, и в Гранаде неспокойно. Фашисты всюду поднимают головы. Против кого они плетут козни? Конечно же против республики. Может, в распоряжении Монтесино в самом деле значительные силы, но останутся ли люди до конца верны ему? А если нет, что случится тогда? Разве можно доверять жандармам?
Но чем ближе они подъезжали к дому, тем больше он думал о встрече с родителями, о своем старом рояле, о комнате с балконом, выходящим в цветущий благоухающий сад. Федерико молча любовался Гранадой, как будто не видел ее долгие годы. Прекрасный город всегда вызывал в нем множество дорогих воспоминаний, а на этот раз встреча была особенно волнующей. Интересно, как сейчас выглядят беленные известкой пещеры цыган на холме Сакро Монте? И что нового в Альгамбре, в садах Райских Зодчих? Все так же ли шумят фонтаны, цветут цветы и распевают соловьи? А местный театр скорее всего закрылся на лето, сдав помещение какой-нибудь андалусской труппе.
Улицы были заполнены народом, и в пестрой толпе Федерико без труда отличал приезжих от исконных жителей Гранады. Всю дорогу он хранил молчание. Молчали и сестра с мужем, понимая, как волнующа для Федерико встреча с Гранадой.
Остановились перед усадьбой Сан-Висенте, и, едва распахнулась калитка, Федерико увидел спешащих навстречу мать, отца, сестру Изабеллу, брата Франциско.
— Донья Висента, вот, доставили сына! — воскликнул Монтесино, а мать уже обнимала Федерико.
Отец Федерико, Гарсиа Родригес, поседевший, с пышными усами, терпеливо дожидался, когда мать выплачется и наступит его черед.
— Федерико, мы тебя так ждали! — сквозь слезы говорила мать. — Время тревожное, злое, столько ходит всяких слухов... Мы боялись, как бы тебя не задержали в Мадриде. Хорошо, сынок, что приехал!
— Успокойтесь, донья Висента! Здесь Федерико находится под моей охраной, как, впрочем, и все вы. Пусть кругом болтают сколько влезет, людям рты не заткнешь. Но вы же знаете, на меня можно положиться. К тому же фалангистами