Том 2. Рассказы - Жан Грива
Семья Лорки жила в постоянной тревоге. 20 июля Кончита привезла известие о том, что муж ее, алькальд Гранады, арестован и прямо из служебного кабинета отправлен в тюрьму. Весть эта произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Кончита и мать рыдали навзрыд. Отец на какой-то момент попросту лишился дара речи, а Федерико, желая в одиночестве успокоиться, поднялся к себе в комнату. Но и там ему было не по себе. Близость снежных вершин Сьерра-Невады уже не спасала от зноя, цветущий сад, еще недавно такой умиротворяющий, казался угрюмым и мрачным. Ясное небо Андалусии затянуло тучами, а душу Федерико омрачили предчувствия смерти. Рыдания сестры и матери еще более усиливали беспокойство. Поэт спустился в сад. В одном из дальних уголков он отыскал Габриэля. Стараясь скрыть волнение, Федерико спросил:
— Сеньор Габриэль, что все-таки происходит в Гранаде?
— Не хочется вас тревожить, а потому мне лучше помолчать, — ответил Габриэль.
— Только что приехала Кончита. Монтесино арестован, брошен в тюрьму.
Габриэль побледнел от такого известия,
— Монтесино в тюрьме? Вот мерзавцы, дикари, убийцы! Сейчас они громят наш квартал Альбайсину. Расстреливают, избивают, мучают ни в чем не повинных людей. Им дают отпор, да не хватает оружия. Почему Монтесино не вооружил сторонников республики? Мы остались с голыми руками. Если вы, сеньор, позволите, я пойду им на подмогу. Это мой долг.
— Подумайте, сеньор Габриэль, если с вами что-то случится, как же мы будем без вас? Мы к вам так привыкли, считаем членом семьи...
— Но я социалист, профсоюзный активист. Долг требует, чтобы в трудный момент я был вместе с товарищами.
— Сеньор Габриэль, останьтесь. Так будет лучше. К тому же один человек не решит судьбу республики. Останьтесь! — упрашивал Федерико.
Габриэль, подумав, сказал:
— Хорошо, сеньор, я останусь, но лишь для того, чтобы охранять вас. Будьте осторожны, сеньор. Недавно в кафе за стаканчиком вина я подслушал разговор двух фалангистов. Один из них был Рамон Алонсо. Фашисты вас ненавидят. Они считают, что вы красный и прячете дома радиопередатчик. И еще: будто вы своим пером приносите больше вреда Испании, чем иной пистолетом. Вот что они болтают про вас. И потому остерегайтесь, не попадайтесь им в руки. Эти люди страшнее чумы. Стоит им появиться — и вокруг вырастают горы трупов, как в Альбайсине. Собственными глазами видел. Это ужасно. Свою «новую Испанию» они собираются построить на грудах трупов. Вам не кажется, сеньор?
— Вы правы, сеньор Габриэль.
— Не следовало вам приезжать. Почему вы не остались в Мадриде? Там республиканцы в большинстве, фашисты не пройдут. Надо было остаться в Мадриде.
— Пожалуй, вы правы, сеньор Габриэль, но мне не хотелось огорчать родителей. Вы же знаете...
— Да-да, знаю, — прервал его Габриэль. — В эту пору вы всегда к нам приезжаете. А сейчас не следовало.
Издалека послышался треск выстрелов. Федерико вздрогнул и немного погодя спросил:
— Сеньор Габриэль, кто бы это мог стрелять?
— Кому ж еще стрелять, как не фашистам, — невесело отозвался Габриэль. — Каждое утро наших расстреливают под стенами старого кладбища. Там горы трупов. Дети ищут отцов и матерей, жены плачут по мужьям. Ад кромешный...
У Федерико подступил комок к горлу. Чтобы не слышать мрачных рассказов Габриэля, он вернулся в дом, где его с нетерпением поджидали отец, мать, Изабелла. Приехала Кончита, и она у кладбищенских стен разыскивала мужа, а теперь рассказывала о пережитых ужасах. Все три женщины заливались слезами.
— Федерико, тебе надо спрятаться, — сказал отец. — Сам подумай куда. Может, у кого-то из друзей? Что, если у маэстро Фальи? Он известный композитор, к политике непричастен, к тому же убежденный католик. Фашисты его не тронут.
— Надо подумать, отец, — неопределенно ответил Федерико. — Думаешь, это срочно?
— Мы все так считаем, — ответил отец. — Мать, Изабелла, Кончита. Ты же видишь: Монтесино за решеткой и ничего не известно о его судьбе, может, его и в живых уже нет. Медлить нельзя. Пока ты был в саду, тебя тут спрашивал один из твоих приятелей, хочет тебе помочь, предлагает провести к республиканцам. Говорит, фронт проходит неподалеку, четкой разграничительной линии пока еще нет. Уверял, что ночью улицы города вполне безопасны.
В разговор вмешались перепуганные женщины, и все они наперебой уговаривали Федерико что-то предпринять, куда-то спрятаться. Только младший брат Франциско отмалчивался.
— Мне бы не хотелось в такой тревожный момент оставлять вас, — ответил Федерико. — К тому же, думаю, это ненадолго. Республиканцы их одолеют, Гранада снова станет свободной. И кто тут, на окраине города, станет нас тормошить? Нет, подождем.
— Но ведь всем известно, что ты демократ, стоишь за республику, — возразил отец.
— Я никогда не занимался политикой.
— А твои интервью! — сквозь слезы проговорила Кончита. — Мануэль всегда ими восторгался. А твои стихи о жандармах! Попадись ты им в руки, зубами разорвут, живьем в землю закопают. Подумай, брат, о себе. Это не люди, зверье кровожадное.
— Вы слишком расстроены, а потому сгущаете краски, — ответил Федерико. — Позвольте мне остаться у вас хотя бы несколько дней... Посмотрим, куда подует ветер, тогда и примем решение.
Последние дни июля в усадьбе Сан-Висенте прошли сравнительно спокойно. Так же начался и август. Лишь 5 августа в дом ворвались вооруженные люди; они разыскивали садовника Габриэля. Его нашли в саду и тут же принялись избивать. Федерико бросился на помощь садовнику, пытался загородить его своим телом. Один из молодчиков ударил поэта по лицу и крикнул:
— Лучше не встревай, Федерико Гарсиа Лорка! И до тебя еще доберемся!
Крики Габриэля привлекли внимание фалангистских патрулей. Когда те подошли, один из налетчиков что-то им объяснил, предъявил документы. Он оказался сержантом жандармерии в отставке. Кивнув на поэта, отставной