Старослободские повести - Геннадий Николаевич Скобликов
Не раз потом вспоминался ей этот новый для нее кисловатый запах кузни, голубое пламя горна (тогда в нем жгли древесный уголь, выжигавшийся тут же неподалеку в кустах: по нескольку дней кряду дымилась в дернике земляная куча), плоский кузнечный мех из сыромятной кожи, с длинной ручкой, подвешенной на веревке, деревянная лавка вдоль левой стены, где стояли и лежали всякие тиски, молотки, клещи и зубила, железная бочка с водой справа от наковальни, а в центре этого прохладного полумрака — раскаленное добела железо на наковальне и озаренные его малиновым светом потные лица Мишки и старого Федора. После-то, когда она уже была за Мишкой, она часто заходила сюда к нему. На базе ли, на току работали, с бакши ли шли или по другому какому делу приходилось ей проходить мимо кузни, свернет, бывало, сюда, сойдет по ступенькам вниз и стоит смотрит, пока они работу какую доделывают. Да и дочери, две старшие, перед войной часто сюда к отцу ходили: то она их пошлет наказать что-нибудь отцу, а то и сами самовольно уйдут. Он-то тогда уже сам кузнецом был. Как с образования колхоза пошел в кузню, так, пока на войну не взяли, ни разу и не менял он эту свою работу на какую-нибудь другую. И так привыкли они в семье к этой его кузне, что, хоть и колхозная она, а вроде как и своя для них стала. Отец тоже часто тут у зятя бывал. Он, как организовался колхоз, в конюхи пошел, любил лошадей, по целым дням тут на базе около них пропадал — и, как свободный, тоже, бывало, идет к Мишке. И вообще у него часто тут собирались мужики, кто на базе работал, особенно зимой: покурят да языки почешут. А Мишка-то брехать тоже нечего, позубоскалить любил: что молотом умел работать, что языком!
…— Ну, чего стала, иди мех покачай! — весело повелел ей тогда Мишка, продолжая стучать молотом. И ей ничего не оставалось, как пройти в дальний угол кузницы и качать мех.
На ней был тогда ситцевый сарафан, сама загорелая; сырая после купанья коса тяжело спускалась почти до пояса. Она шла с речки босиком по горячей дороге, и теперь земляной пол кузницы приятно охлаждал напеченные подошвы. Сильными руками она легко качала тугой мех и теперь могла сколько хотела смотреть на Мишку. Мишка работал в майке. Чуб, чтоб не мешал, спрятан под кепку. Лицо потное, блестящее. Ему явно нравилось на глазах у нее управляться молотом; а ей радостно было видеть его рядом. Вроде бы и ничего не произошло тогда в кузне: побыла минут двадцать и пошла домой, — а уже знала, что больше не пойдет со Степаном.
А потом, что-то дня через два или три, была Абала.
…Странный, смешной праздник. Кажется, только в трех-четырех деревнях и знают его. Да даже и не праздник это, а просто день такой, но ждали его всегда с нетерпением, особенно молодые. Днем, бывало, только и разговоров: не забыли — Абала нынче! А к вечеру ребята и девки рядились кто во что: чем не смешней — тем лучше. Ходили гурьбой по деревне, стучали в тазы и печные заслонки, на ходу сочиняли и пели разные смешные «нескладухи». Но самое интересное начиналось попозже, когда люди улягутся спать. Абала тем и интересна, что в эту ночь дозволено вытворять что угодно. До самого рассвета ходили ребята и девки от хаты к хате и тихо, чтоб не слышали хозяева, волокли со дворов все, что плохо прибрано. Лестницы, кадушки, мялки, корыта, лукошки, бревна, повозки — все, что попадалось под руки, что по силам, выносили или выкатывали со двора и складывали в кучи посреди улицы. Твоя ли, моя ли хата — никто не разбирал: наоборот, даже особый азарт появлялся, когда вводишь в свой двор и подсказываешь, где что можно взять. Хозяева, конечно, старались уследить, но ведь ночь есть ночь — уснут. И к утру по всей деревне стоят громоздкие пирамиды из лестниц и бревен, обложенные и обвешанные кадушками и мялками — поди разберись, где там чье. Ругань, брань, смех — но все это без злости, потому что старые в свое время то же самое вытворяли. А они, ребята и девки, наработавшись таким образом, перед зарей уходили всей гурьбой к речке — восход солнца встречать…
Всю жизнь помнит она утренний рассвет после той Абалы.
Уже совсем рассвело — вся деревня из конца в конец как на ладони, но люди еще спят, только горланят вовсю кочета, да висит в воздухе радостный птичий гомон.
Ей прохладно — и радостно-тревожно от предчувствия, что все равно должно нынче что-то произойти. Всю ночь, пока они чередили по деревне, а потом плясали, пели и просто дурачились на выгоне, она сторонилась Степана, ждала, что подойдет к ней Мишка. Почему-то верила она, что именно нынче он должен был к ней подойти: недаром он надел свой новый серый костюм и хромовые сапоги… и даже не зубоскалил, степенно держал себя. Они шли, как и всегда ходят в деревне: впереди на ширину всей улицы, взявши под руки друг дружку, девки, сзади на отдалении ребята, гурьбой вокруг Пашки-гармониста. Пашка играет свое любимое страданье «До ней», хотя Пашка все не может себе выбрать Ее, — а они, девки, подпевают ему.
Вышли к Рати. Над болотом извилистая белая лента — пар от речки поднимается. Постояли на крутояре над берегом, потом по росной траве спустились к пристани, где привязаны хозяйские плоскодонки. Мишка исчез в кустах, оттуда вынырнул с веслом — и в лодку. «Ну, есть смелая со мной?» — и на ней, Варьке-Варюхе, остановил свои бесовы глаза. Степан стоял с нею рядом. А, будь что будет! — решилась она. Толкнула Степана кулаком в бок: «Догоняй!» — и к Мишке в лодку. Другие — и девки, и ребята — тоже бросились к ним, но Мишка успел оттолкнуться от берега.
Помнит она, конечно, растерянный взгляд