В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Может, завещают предки этим видением стать выше суеты мирской, возвыситься над всем мелочным, недостойным внимания тех, кто в повседневной жизни своей творит новую историю. Мы, мол, часто, увы, куда чаще, чем ваше поколение, бывали в плену мелких страстей, теряли так много сил на распри, и горько нам было потом, когда наступала Батыя орда и плакали неутешно синеокие жены наши; возможно, именно от их очей и наплывает в вечерний час особая синева. И каждый из вас, где бы ни был застигнут в ту минуту, остановись, проникни внутренним взором в себя и задумайся над ответственностью исторического предназначения твоих современников, а стало быть, и лично твоего; вам ли не жить общими помыслами, людям, у которых нет ни князей, ни смердов, людям самой высокой, единой веры? Об этом до вас и мечтать не могли...

Когда спустились вниз, Браташ сказал Вере:

— А теперь идемте опять в музей. Ведите в зал, где семнадцатый год, революция.

И так прозвучало это у Браташа сердито, что Вера невольно приостановилась, не скрывая своего изумления.

— Не обижайтесь, — уже мягче попросил Браташ. — Это я на себя рассердился. Есть к тому причина...

Долго стоял Браташ перед портретом первого председателя Совета рабочих депутатов большевика Маслакова. Вспоминал отца. Шестилетним мальчиком навсегда расстался он с отцом и матерью. Было это в уссурийской деревне Васильевке. Бывший командир красных партизан, Николай Егорович Браташ, в двадцать восьмом году, будучи крупным партийным работником, приехал с семьей в родное село, заночевал у отца на пасеке. Выследили его белобандиты, перешедшие границу из Маньчжурии. Шестилетний Женя услышал выстрелы в ночи, крик матери. Потом его схватил дед и побежал от пасеки. А позади гремели выстрелы. Вдруг дед медленно присел, уткнулся лицом в землю и упал. «Беги!» — успел сказать он. Женя побежал, затаился в папоротнике. Несколько раз проходили мимо него белобандиты, запомнились слова одного из них: «Все равно найду и порешу большевистское семечко. Мало ли что из него вырастет».

И вот Браташ стоит перед портретом Маслакова, ровесника его родного отца. Взгляд у Маслакова пытливый, будто спрашивает: «Ну что, большевистское семечко, какой подсолнух из тебя вырос, на какое солнце поворачиваешься? Или, может, на луну в потемках молишься?»

Сам придумал за Маслакова бог весть какой заковыристый вопрос, сам и ответил, причем вслух, снова удивив своего гида:

— Нет, не на луну. Пусть мелкие бесы на нее молятся, знаю таких...

Поначалу Браташ внушал себе, что он до поры до времени побудет на позиции созерцателя: не окунуться бы в водоворот сиюминутных страстей; художник все-таки должен глядеть на мир чуть-чуть со стороны, иначе как же он сможет отделить главное от второстепенного.

Но прошло не так и много времени, как он уже подшучивал над собой: ну и в крутой кипяток тебя угораздило.

Началось все со знакомства, а потом и с какой-то скорой и крепкой дружбы с Денисом Денисовичем Ганиным. Потянулся к нему, когда выслушал его выступление на одном из областных совещаний. Вышел старик на трибуну и сказал:

— Я тут приготовил длинную речь. Тезисов минут на двадцать хватит. Однако решил уложиться в две минуты. — Помолчал, демонстративно засовывая тезисы в карман, и вдруг рявкнул: — Караул! Грабют!

В ответ хохотнул кто-то и тут же притих, видимо поддаваясь общему нетерпению зала: что все-таки отчубучит Ганин дальше?

— Ворюги фонды наши по запчастям, резине, стройматериалам грабют! — повернулся к президиуму, колюче поглядывая в сторону настороженного Буянова. — А мы, Илларион Степанович, то есть председатели колхозов, директора совхозов, знаете, что от такой хорошей жизни делаем? Ворюгам не в рыло бьем, а водочку самолично в стаканчики наливаем. — Изобразил, с каким изяществом он это делает. — Пей, мой дорогой, пей, благодетель. Стал быть, улещаем, боимся, чтоб его ворюжье благородие не обиделось да не загнало дефицитный товар кому другому. — Согнал с лица саркастическую улыбку и сразу стал суровым, даже угрюмым. — Давайте что-то решать. Тут два, по-моему, пути: ворюг бить по рукам без всякой пощады, а главное — поскорее это дефицитнейшее богатство раздефицитить! Нажать надо в соответствующих министерствах, покрепче нажать! Вот тогда с трибуны мы закричим ура! Все, благодарю за внимание. — Вскинул руку. — Хотя, виноват, еще полминуты. Я вот взял да и премии ввел механизаторам за экономию запчастей. Экономия получилась такая, что куда выгоднее премии выплачивать, чем деньги на запчасти тратить, да еще с кровью, когда отдаешь их в худую минуту ворюге. Мотайте на ус, может, кому сгодится.

И сошел с трибуны, приостанавливая жестом аплодирующих людей, недовольно хмурясь: ну что я вам, артист, что ли, мы же серьезные люди.

На второй день Браташ уехал в колхоз «Коммунар», надеясь познакомиться с председателем, который сразу же так зацепил его внимание. Застал Дениса Денисовича в правлении. К своей радости, Браташ увидел и секретаря обкома партии по пропаганде Соколова. Было здесь еще много людей. Поздоровавшись, Браташ присел осторожно в углу с несколько виноватым видом: знаю, что не зван я сюда, но уж не обессудьте, хочу послушать, о чем идет речь.

— Продолжайте, товарищ Капустин, — попросил Соколов.

— Да он как настоящий куркуль, батрачить нас заставил! — тыкал пальцем в сторону Ганина долговязый мужчина с кадыкастой шеей. Был он напористый, горластый. — Мы к нему по-человечески: расскажи, открой секреты, уж что-то больно много трактористы ваши на пахоте вырабатывают, горючего прорву экономят. А он заявляет: «Садись на трактор — паши!» Я, дурак, и рад стараться.

— Аттестацию ты себе верную дал, не то что мне. — Ганин выставил перед собой заслоном ладони. — Извини, не я, а ты сам, сам себе характеристичку выдал.

Оказалось, что Ганин посадил бригадира механизаторов соседнего колхоза на трактор, замерил время, горючее, сел рядом и велел пройти пять загонов, да еще на поле с очень сложным рельефом.

А бригадир-то был человеком самолюбивым. Вспыхнул, сел за рычаги, сделал пять загонов. Ганин рядом трясется, ни слова не говорит, только в блокноте что-то время от времени помечает, даже трясучка ему не мешает. Снял все показатели после пяти заездов и