Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Галочка, не уходи, прошу тебя. Годовщина ведь, Галочка. Помнишь, как ты пришла ко мне первый раз?

— Который час? — спросила Галочка, глядя поверх меня на дверь.

— Который час? — Я чуть не попался: ей нужно, чтобы я посмотрел на часы, разомкнул руки. — У тебя ведь часы на руке.

— Который час? — повторила она ледяным голосом.

— Полдесятого, — ответил я наобум. — Ты замерзла, Галочка? Тебе принести чаю?

— Да, я замерзла стоять в такой идиотской позе. Принеси.

— А ты не уйдешь? Дай честное слово.

— Отпусти меня.

Пришлось отпустить. Она постояла еще секунду-две, а потом повернулась к кровати и забралась под плед. А я постоял немного, не зная, что делать, и пошел на кухню. Заварил чай, сполоснул стаканы… Вернувшись, увидел, что Галочка лежит на спине, заложив руки под голову. В очках. А это плохой признак.

— Галочка, что ты задумала?

Вопрос у меня вырвался сам собой. Такой вид у нее, что… Кошки на душе скребут.

— Ты знаешь, что сегодня в ДК идет Бергман?

— Бергман? — переспросил я, соображая, как отвертеться от Бергмана с его «Земляничной поляной». Как мне не хотелось идти сейчас в кино — кто бы знал! — Давай лучше завтра сходим на Бергмана, а? Сегодня такой вечер… Помнишь, как мы вернулись из театра? Снег шел…

— Оставь меня со своими идиотскими воспоминаниями!

За чаем Галочка немного отошла. А я болтал, болтал… О чем я только не болтал! Вдруг вспомнил о «длинной истории» Зорянкина… Почему все-таки ему снятся обнаженные девушки? В июле.

— Галочка, а какая погода была в июле, не помнишь?

И тут же испугался своего вопроса: как узнает, что и июльская погода имеет отношение к заявлению Зорянкина!

— Знаешь, — попробовал я переменить тему разговора, — а Василий Николаевич мне за это дело пообещал вкатить выговор…

И осекся: переменил, называется, тему!

— Который уж по счету? — усмехнулась Галочка, нехорошо так усмехнулась, у меня душа в пятки ушла.

— Галочка, а какой мы с тобой в тот вечер смотрели спектакль? Не помнишь?

Не помнит. И я не помню. А вот что было потом, после спектакля, я помню так отчетливо, как будто это случилось не четыре года назад, а на прошлой неделе…

Из театра мы возвращались в такой же мягкий и густой снегопад, как и в первый день, когда сбежали с занятий в кино. И как тогда, в первый раз, она сказала:

— Ну вот, мы и пришли домой.

Но на этот раз в ее словах мне почудился совсем другой смысл, и я каким-то чужим, мгновенно пересохшим от волнения голосом сказал:

— Может, зайдем ко мне? У меня есть банка растворимого кофе.

Она стояла передо мной с опущенной головой и постукивала сапожками носок о носок.

— Ну, раз есть растворимый кофе… — рассмеялась она коротким, каким-то ненатуральным смехом.

Я пошел вперед. В подъезде было темно, и я зажег спичку.

— Осторожно, вниз три ступеньки.

Она ничего не ответила.

Я открыл дверь ключом и пропустил ее вперед. В прихожей стояли желтые сумерки — от уличных фонарей. И в комнате — тоже.

Я потянулся к выключателю, но она меня остановила:

— Не надо.

И отдала мне пальто с шапочкой.

Пока я вешал ее пальто и свое, она прошла в комнату и остановилась перед столом, заваленным книгами и остатками обеда.

— Не надо, — повторила она, когда я вошел и опять потянулся к выключателю.

Я не знал, что делать, у меня не было раньше женщины, и она, поняв это, сама пришла мне на помощь.

Я почти ничего не помню из той, первой нашей ночи. Только потом я уже сообразил, что был у нее не первым. Но это, наверное, было к лучшему, она по крайней мере знала, чего хочет. Именно с той, первой ночи я и оказался в ее подчинении и выполнял все, что она хотела и требовала.

Самое удивительное, что мы ни разу не произнесли слово «любовь». Это оказалось ненужным, все было ясно и без слов. Она знала, что я влюблен в нее по уши, да она при желании могла влюбить в себя пол-института, а я тоже знал, что она меня любит. Но за что? Это всегда мучило меня, и мучает до сих пор. Но, может быть, в этом «за что» и кроется ответ на второй вопрос: почему мы до сих пор не женаты?

— Галочка!

Ну что ж, поверим, что Галочка спит. И заберемся в постель осторожно-осторожно, чтобы ее не разбудить.