Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
Но она плакала без слез. Слез на ее чистом и ясном лице я не видел никогда. Она всхлипывала словно обиженный, но тем не менее любимый в семье щенок. Щенку не дали эклера, а он не только чуял запах крема, но даже видел эти эклеры на столе. И Галочка всхлипывала, спрятав лицо в подушку, а я гладил ее шелковистые, мягкие волосы и шептал какие-то фальшивые слова утешения. Мне тоже было горько и обидно, что эклер Галочка увидела на чужом столе. «Валя, как мне хорошо с тобой! Ты добрый и славный… И теплый…»
Вдруг она спохватывалась и вскакивала:
— Сумасшедший! Гости уже разошлись!
И я ей помогал одеваться, и она пахла чужими сладкими духами, а меня опять начинали мучить сомнения: любит не любит?
Уже одевшись, она на секунду прижималась ко мне — покойная и счастливая, и проводила по моему лицу теплой ладошкой: «Не серчай, будь умницей, мой хороший…» И ради этого мгновения я готов был ей простить все. Даже аргентинское танго.
И какой же я идиот — отпустил ее в ночь, в неизвестность… Но я знаю: она меня поймет и на этот раз. И простит. Проведет по моему лицу теплой ладошкой и скажет: «Глупый ты, глупый. Если бы я тебя не любила, я бы давным-давно от тебя уехала. Спи, я к тебе еще приду».
И с этим, наконец, я уснул.
XXI
Утром я, естественно, проснулся поздно, завтракать в столовую идти времени не было, и я ограничился тем, что нашел на подоконнике. А на подоконнике я нашел немного: половину черствой сайки и несъедобный сырок. Сырок я выбросил, а полсайки кое-как прожевал с холодным чаем. И в прокуратуру явился с десятиминутным опозданием.
Все, включая Галочку, были уже на место. Ждали меня. Иногда по утрам Василий Николаевич проводит с нами летучку: как у кого движутся дела, что надо делать в первую очередь, на что обратить особое внимание… И тэ пэ.
На этот раз особое внимание Василий Николаевич обратил на меня.
— Если ты, цыпленок… — В этом месте шеф едва не запел от удовольствия — таким сияющим вдохновением озарился его любящий, обращенный только на меня взгляд! — …силен в арифметике, то тебе не трудно будет подсчитать, сколько это — десятью пять.
— Пятьдесят минут, — быстренько сообразил я, что эта арифметика, как говорит Телегин, «пахнет керосином».
— Почти час, — согласился с моими вычислениями Василий Николаевич. — А теперь раздели свои сто двадцать ежемесячных рублей на сто шестьдесят среднемесячных трудовых часов. Затрудняешься? Тогда я подскажу тебе, сколько государство должно вычесть из твоего оклада за сегодняшнее опоздание.
Но я уже и сам подсчитал:
— Семьдесят копеек, Василий Николаевич.
— Всего-то? — разочарованно протянул шеф. — Недорого государство ценит твой труд, однако. Ну что ж, перейдем тогда к повестке нашего заседания. Как у тебя, Галочка, обстоят дела? Сколько малолетних преступников добавилось за истекшую неделю в нашей патриархальной Губе?
После Галочки шел Волошевский. За Волошевским — Телегин. Но Телегина — мрачного, в дым расстроенного — Василий Николаевич почему-то тревожить не стал (уже успел сводить его «на разговорчик»?), а обратил свой лик ко мне:
— Итак, дела у трех следователей почти в ажуре. А что нам скажет четвертый? Чем ты занимался вчерашний день?
Как будто не знает! «Если ты, цыпленок…» Я ощутил непреодолимое желание пропеть ответ шефу таким же фальшиво-участливым фальцетом: «Если вы, Василий Николаевич, сильны в памяти, то, видимо, не забыли о том, что в столе у вас лежит подписанное мной вчера постановление о возбуждении уголовного дела по заявлению гражданина Зорянкина А. Ф., а следовательно, я вчера занимался тем, что вел следствие по этому самому заявлению вышеозначенного гражданина…»
— Так чем ты вчера занимался, Зайцев? — елейным голосом повторил свой вопрос шеф.
— Выяснял, скрипит ли тумбочка в медпункте доменного цеха, — буркнул я неожиданно для самого себя.
Мгновенно левая бровь шефа взлетела выше правой… А про моих коллег и говорить нечего. Даже мрачный Телегин порозовел.
— Экий ты прыткий… — оборвав смех жестом руки, удивился Василий Николаевич. — Выяснил?
— Почти.
Новый взрыв хохота, конечно. Включая и изумленное «Ну-у?» самого шефа. Только Галочка, уткнувшись носом в бумаги, делала вид, что ее этот смех не касается совершенно.
— Смех вполне заслуженный, — задумчиво сказал Василий Николаевич. И, поняв, что меня занесло, приказал: — А ну, пройдем ко мне на маленький разговорчик!
Опять! Напросился…
Когда мы вошли в кабинетик шефа и расселись по своим местам, а Василий Николаевич, против обыкновения, забыв о портсигаре, забарабанил по столу, я понял, что дело в самом деле… О господи! Заговариваться стал… Плохо, одним словом, твое дело, товарищ Зайцев, — даст он тебе прикурить за скрип тумбочки!
Но шеф против ожиданий был грустен.
— Скажи, пожалуйста, ты все-таки хочешь уйти из прокуратуры?
— Это почему? — удивился я. — Ведь я же объяснил свою точку зрения!
— Вот именно, — оживился несколько Василий Николаевич. — И не далее как позавчера. А сегодня опять устроил спектакль. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие слышать ваш жеребячий гогот?
Я промолчал. Да и что можно сказать в ответ?..
— М-да, — извлек-таки из кармана свой знаменитый портсигар мой шеф. — А я вот, сейчас припомнил, до твоего появления в прокуратуре особого смеха не слышал. И что в тебе такое? — с любопытством уставился на меня шеф. — Никогда бы по внешнему виду не сказал, что ты способен разложить целую прокуратуру! Это ведь не фунт изюму — городская прокуратура. А вчера, между прочим, ты меня благодарил за информацию… Не забыл?
— Не забыл.
— Рад за твою блестящую память… Так что же мне делать в данной