Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Как и ты, да?
— Да, как и я! Потому и революцию совершили, чтобы такие, как у нас с вами, пустые головы поумнели!
— Если, конечно, голова у тебя уцелеет.
— Да, — ответил Шахбек, — сомневаюсь, чтобы ваши головы сохранились.
— А ты, Шахбек, случайно не записался в большевики? — съязвил Гамза.
Шахбек улыбнулся.
— И Абдуллаев Буленд меня об этом спрашивал. Он сказал: «Бек, теперь тебе остается только в партию записаться, коммунистом стать», — Шахбек открыл дверь. — Если вы меня вызвали сюда спросить совета, то вот он, мой совет: возьмитесь за ум и не мешайте народу. И больше меня не вызывайте в Гаякент, противно до тошноты слышать ваши глупые речи!
После ухода Шахбека наступило глубокое молчание.
— Да, хорошо, что я вовремя сдержался, не сказал о наших планах, — первым заговорил Гамза. — А то Шахбек все бы нам испортил. Нет, не даст он Хазрату выступить! Да и всех, кто заговорит против Абдуллаева, бек осадит!
Снова воцарилась тишина.
— Один выход остался, — продолжал Гамза, — не пустить Шахбека на съезд!
Беки встретили это предложение молчанием, что несколько озадачило Гамзу, но Шамхалбек, видимо, согласился с Гамзой.
— До съезда есть еще время, что-нибудь придумаем! — многозначительно заключил он.
На следующий день с наступлением сумерек Гамза возвратился домой. Он был задумчив и мрачен. Сознание крестьян стало пробуждаться. Гамза понял, что теперь уже небезопасно появляться в деревнях, поэтому больше отсиживался дома, узнавая новости через Сарханбека. Сарханбек, прикрываясь уважением, которым пользовался среди крестьян его дядя Шахбек, мог без всякого труда узнавать, чем дышит народ, что замышляют батраки. Гамза знал, что крестьяне требуют, не дожидаясь съезда, немедленного раздела помещичьих земель.
Говорили, будто изголодавшиеся жены и дети бедняков, которые всю жизнь питались одним ячменным хлебом, стали прямо в поле срывать и есть пшеницу помещиков и кулаков. Гамза знал, что оружие не все сдали, кое у кого оно припрятано. Но кто выступит против большевиков? Горстка купцов и беков? И что это даст? Ведь народ на стороне новой власти, и в этом сила большевиков. Его удручало и то, что он не получал никаких вестей от Аллахгулу: что стало с его товарами, благополучно ли прибыли они в Тифлис?
Обуреваемый невеселыми думами, Гамза спустился во двор и направился в контору.
Узнав, что дядя вернулся из деревни, Кадыр решил посоветоваться с ним о своем намерении поступить на курсы учителей. Он по возможности избегал встреч с Соной, чтобы не выслушивать ее насмешек и шуток, которые доставляли ему невыносимые страдания. Но не думать о Соне он не мог. Стараясь забыть девушку, Кадыр мечтал о «большом деле», во имя которого можно было бы пожертвовать собой. Наджми-муэллим предложил ему поступить на курсы учителей; Кадыр обдумывал это предложение и никак не мог прийти к определенному решению. Несколько преувеличенные рассказы Гамзы о гянджинском контрреволюционном мятеже и о том, что не сегодня-завтра Грузия и Армения поднимутся на борьбу с большевиками, породили в нем еще большее смятение, и отчасти поэтому он не сразу ответил на предложение Наджми. Из разговоров, которые доводилось слышать Кадыру в доме Гамзы, он делал вывод, что власть большевиков доживает последние дни и продержится самое большее, как и в восемнадцатом году, несколько месяцев. Гамза уверял, что Турция, Англия, Германия, а также Грузия и Армения готовы прийти на помощь хозяевам фабрик, помещикам. А раз так, то разве мог Кадыр отвернуться от дяди? Но укрепление Советов в России, беседы с Булендом и знакомство с большевистской программой, юношеское стремление к действию толкали Кадыра к новому строю. Живя в таких противоречиях, он порою устало думал: «Спрятаться бы где-нибудь — выждать, пока все не прояснится».
Кто знает, сколько бы еще он мучался, если бы вдруг с соседнего балкона не услышал голос Амины:
— Кадыр, тебя зовет к себе дядя!
Кадыр вошел в полутемную контору и поздоровался. Гамза сидел за столом, на котором, кроме больших счетов, ничего не было. Кадыр не осмеливался прямо глядеть в глаза дяде и, волнуясь, со страхом ждал, когда тот заговорит. Гамза поднялся и стал нервно расхаживать по комнате. Временами он останавливался, искоса глядел на племянника и молчал. Под проницательным взглядом дяди Кадыр терялся, но моментами готов был вскочить и истошным голосом закричать: «Что ты от меня хочешь? Пятьдесят лет ты прожил в свое удовольствие, ни о чем не тужил. И мир этот, в котором ты веселился, кейфовал, — рухнул! Разве я виноват в этом? Что же делать мне! Ведь не успел я начать жить, как все перевернулось. Так дай мне хоть подумать, хорошенько подумать обо всем, и найти свою дорогу».
Но вместо этих слов Кадыр робко заметил:
— Дядя, Наджми-муэллим сказал мне, что я могу подать заявление на курсы учителей. Как ты советуешь?
Гамза остановился и долго, словно изучая, глядел на племянника. Хотя Кадыр уперся глазами в пол и сидел не шелохнувшись, он чувствовал, что дядя стоит за ним. Потом он увидел, как толстые, короткие пальцы дяди коснулись счетов, и услышал его глухой голос:
— Будь у вас честь, вы могли бы многое совершить! Ты, Сират, Джамал-эфенди и этот твой муэллим. Разве вы