Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух
Мой отец персональный пенсионер. Прошлое его во многих отношениях замечательно. В отроческие годы он служил в Первой Конной, правда в качестве ротного писаря, но рассказывал, что раза два стрелял шляхту из пулемета. Потом, в Москве, он заведовал клубом железнодорожников и разговаривал с Кировым. Киров приезжал к ним в клуб на какой-то концерт, и отец в антракте поил его чаем.
— Только чай-то у нас, говорю, без сахарина, — рассказывал он о своем разговоре с Кировым. — А Сергей Миронович отвечает: «Без сахарина так без сахарина».
В 1927 году мой отец закончил рабфак и с тех пор до самого последнего времени занимался гидроэлектростанциями. В Отечественную войну у него была бронь.
Мой папаша славный мужик. Я не помню, чтобы он ссорился с матерью, он в рот не берет спиртного и вообще имеет массу достоинств. Но когда он заводит со мной разговор о жизни, то есть о том, что в жизни нужно быть решительным, подтянутым и твердо идти к намеченной цели, я слушаю его, и мне непереносимо хочется что-нибудь сломать либо изрезать. Потом разговор заходит непосредственно обо мне: отец говорит, что я слюнтяй и из меня не только не будет толку, но что я еще наживу себе бед. На это я отвечаю ему пословицей: голый что святой — беды не боится.
Уж это что правда, то правда. Несмотря на то что мне уже тридцать четыре года, что я женат и у меня есть сын, я беспокойный и необеспеченный человек. Зарабатываю я так мало, что жена даже запрещает мне об этом распространяться. Однако я серьезно подозреваю, что такие люди, как я, суть наиболее характерный и путный человеческий продукт нашего общества, больше того: возможно, высшая идея нашего общества заключается именно в получении такого человеческого продукта. Ведь хорошие машины строят везде и хорошие стихи сочиняют везде, но я сомневаюсь, чтобы где-то еще в качестве основного продукта общество производило необеспеченных и беспокойных людей, то есть необеспеченных в силу своего беспокойства. Это их первая отличительная черта. Вторая заключается в том, что они не знают причины своего беспокойства. В остальном это обычные люди, непритворно страдающие по пустякам, например в том случае, если они повстречали на улице некрасивого человека; они, как правило, горячие головы, и их очень легко надуть.
Моему сыну десятый год. Последний из Чемодановых пока еще, как говорится, ни то ни се, если не считать некоторой склонности к мошенничеству, чем он неприятно напоминает Моккия Сергеевича. Например, на прошлой неделе он выжулил у меня полтинник якобы на приобретение книг для школьной библиотеки, а сам прокутил его на мороженом и кино. Другая его черта — задумчивость. Он может уставиться в окошко и битый час смотреть неизвестно куда. В такие минуты я люблю за ним наблюдать. У него на лице складывается тонкое, пронзительное выражение, и мне кажется, что, глядя на улицу, на людей, снующих по каким-то своим делам, он спрашивает себя: «Вот жизнь; что она, зачем, по какому случаю?» Хотя, конечно, не исключена возможность, что он прикидывает, как бы еще меня обдурить.
Есть в нашем отечестве…
Есть в нашем отечестве одна железнодорожная станция, зовется Нуча. Вообразите десяток-другой приземистых домиков, ухоженных до неузнаваемости рассыпчатым снегом, которые дымят день-деньской голубыми дымами и жмутся друг к другу, будто так им покойнее. Вообразите пустынную улочку, где бродят сконфуженные беспризорные псы, оголодавшие до того, что не брезгуют кислой капустой, которую из озорства скармливают им здешние мужики, и аккуратно вылизывают помойные ямы; когда же не бродят, как привидения, не грызутся и не блудят, то собираются возле чайной, зарываются в снег и скучают. Теперь вообразите неправдоподобную тишину, изредка нарушаемую сахарным похрустыванием шагов, или собачьим лаем, или простуженным голосом курьерского поезда, — вот и выйдет Нуча. Разве что вообразите себе еще чайную, которая от прочих построек отличается тем, что у нее над крыльцом написано «чайная», а дверь оторочена инеем и клубится. «Чайная» же сама по себе обыкновенная комната, вот только буфет и буфетчица Зина с венцом в волосах — чисто невеста.
В «чайной» с утра до закрытия не протолкнуться. От чада, табачного дыма и густого дыхания режет в глазах, а гул голосов и позвякивание посудой производят в ушах колокольный звон, так что человеку непривычному может сделаться дурно. Но завсегдатаи, то есть местные мужики, в «чайной» положительно обжились, это им прямо дом родной, и так как почти все мужское население Нучи работает на лесопильном заводе за полотном, то по утрам в «чайной» аккуратно прохлаждается вечерняя смена, а по вечерам — утренняя.
Из здешних обитателей совсем не бывает в «чайной» один учетчик Черпаков, который сидит в поселке от конторы какой-то геологической экспедиции. Его недолюбливают и поругивают за глаза. В глаза его ругает только Саша Козырь, долговязый и видный малый, из тех, кого в этих местах называют «баской».
Саша Козырь, кстати сказать, ужасный мот и гуляка. Пьет он так, что ему нет ровни, и рассказывают, будто однажды, отправившись в отпуск, он ухитрился спустить по дороге все до копейки, доехал до Армавира и воротился назад. Так вот, если ему случается ненароком повстречать Черпакова, он орет ему во все горло:
— Эй, арифметик, экономная душа! Пойдем водку пить, я угощаю…
На что Черпаков всегда укоризненно покачивает головой и бормочет себе под нос: «Ах ты, гультяй, ах, прощелыга!»
А теперь вообразите, что в один прекрасный день, когда население Нучи дружно морщилось от слепящего снега, а весна только-только норовила себя показать, случай нежданно-негаданно свел Черпакова и Сашу Козыря и уготовил им пережить такое, что редкому бедолаге выпадет пережить.
Утром этого дня Черпаков собрался везти зарплату буровикам, которые обретались тогда километрах