Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Заявление Зорянкина с вами? — протянула она руку.
Теперь я начал догадываться.
— Нет, в прокуратуре. Но я его помню. Об одежде там нет ни слова. Это вы так сформулировали?
Вера Петровна впилась в меня взглядом.
— Нам с огромным трудом удалось переключить его мысли о неполноценности на дело о хищении кожи. Теперь жизнь больного в ваших руках.
В моих?! Теперь в моих руках уже и жизнь ее больного?
— Послушайте… Если это так надо, в медицине я, конечно, профан… Почему вы не переключили его невроз на одежду?
— Одежда? — иронически усмехнулась Вера Петровна. — Какая проза? Кусок обгоревшей тряпки. Кто будет думать, да еще в таком состоянии, с такой формой патологического невроза, о тряпках? Переключить его мысли можно было только на более доминирующую мысль. Если бы вам удалось вовлечь его еще в какое-нибудь дело, более сенсорное… Скажем, об убийстве…
Об убийстве?! Нет, невротическое кольцо определенно у нее самой, а не у ее больного. Дело об убийстве! Рехнулась она, что ли?
VI
Мы поднялись на второй этаж и остановились у комнаты с табличкой «Ординаторская».
— Мы организовали отдельную палату, — сказала главврач.
— Почетный больной?
Ординаторская представляла собой узкую синюю комнату. Синие масляные панели, синие шторы и синий пейзажик на стене. У окна — кушетка, застланная простыней, а напротив — белая тумбочка и стул. Ближе к окну — кровать со странным пологом — наподобие кибитки пушкинских времен.
Главврач быстро подошла к кровати.
— Зорянкин, это следователь. Расскажите ему все. Он вам поможет.
Я подошел ближе, и в лицо мне ударил тяжелый запах гнили. Вот почему отдельная палата!
— Здравствуйте.
Голос неуверенный, дрожит. На меня с бледного, с красными пятнами и рубцами от ожогов и все же симпатичного лица глядели темные запавшие глаза с нездоровым лихорадочным блеском. И такая тоска в этих ввалившихся глазах! Невеселая, видно, задача отличить круг от эллипса, очень похожего на него…
— Здравствуйте, — спохватился я и протянул руку. Он пожал вяло, и я ощутил в его ладони жар.
— Я вас задержу ненадолго, — сказал он полушепотом, косясь на главврача. — В палате тяжело дышать, я знаю. Это от ног.
— Я зайду потом, — сказала Вера Петровна. — Беседуйте.
Зорянкин проводил ее взглядом до двери и откинул полог:
— Видите?
Я невольно отшатнулся. Обе ноги покоились на простыне. Правая вся до бедра в бинтах, а левая… На нее лучше было не смотреть.
— Этой ногой я уже шевелю, — сказал он и пошевелил пальцами. — Слушается, но пока плохо.
Он опустил одеяло. А я совершенно машинально полез в карман за сигаретами. Потом спохватился и поспешно выдернул руку. Но Зорянкин все заметил, понял и сказал:
— Курите, только форточку откройте. А то ругать будут.
Я открыл форточку и, встав у окна, с наслаждением затянулся «Солнышком». Вот так история с географией…
— А я не курю, — сказал Зорянкин. — Жалею иногда. Здесь все провонялось. А сигареты у вас пахнут хорошо.
— Дать?
— Дайте, — протянул он руку.
Я дал ему прикурить, он глубоко затянулся и закашлялся. Щеки у него порозовели, и шрамы от ожогов на лице стали заметны меньше.
— У вас в самом деле украли одежду? — спросил я, когда он прокашлялся. Вере Петровне я все же не поверил.
— Да, — ответил он без колебаний. — Мать была в медпункте, я попросил, чтобы она забрала…
— Значит, мать знает о вашем заявлении?
— Нет, не знает.
— Как же вы тогда узнали, что одеж… м-м…
Мне страшно не хотелось затевать эту дурацкую игру в пинкертонство — всякой нелепости есть предел. Он сам пришел мне на помощь.
— У меня в брюках лежал кошелек с мелочью.
— И вы попросили, чтобы она вам принесла этот кошелек?
— Да.
Но она не принесла. Она сказала, что никакого кошелька нет. А раз нет кошелька — значит, нет и брюк. Все логично, все ясно-понятно.
— Вы говорили кому-нибудь, что у вас украли одеж… кожу?
Все-таки вырвалось!
— Нет.
— Ну, ладно, — сказал я с невольным вздохом. — Тогда рассказывайте все по порядку.
Я догадывался, что ему хочется выговориться — одиночная палата, надо понимать, немногим лучше камеры-одиночки. А в общую его, конечно, не поместишь. Да и мне не мешает послушать его рассказ.
— Шестнадцатого августа, — начал он, — к нам в ремонтно-механический цех позвонил начальник смены доменного Кружилин.
Я стоял под форточкой, курил, слушал сбивчивый рассказ Зорянкина и выжимал из него суть — что потребуется для протокола. Протокол-то все равно придется писать — даже без честного слова.
Итак, шестнадцатого августа старший горновой обратил внимание, что давление колошниковых газов в домне падает. Попытки отрегулировать давление закончились неудачей, и тогда стало ясно, что печь стравливает газы в атмосферу через загрузочные конусы.
— Вы знаете, что такое конусы на домне? — спросил меня Зорянкин. — Представьте огромный бидон с двумя крышками-конусами. Обе крышки связаны штоком. Когда для завалки руды открывают верхний конус, то нижний плотно закрывает горловину домны. Но когда закрывают верхний, то открывается нижний и вся руда из межконусного пространства проваливается внутрь домны.
— Понятно. Продолжайте.
— К нам, в ремонтно-механический, Кружилин позвонил в одиннадцать двадцать. Я хорошо это запомнил, потому что собирались на обед. А обед у нас в полдвенадцатого… Вам нужно время?
— Конечно.
— А вы бывали у нас в доменном?
— Однажды.
Но я не стал ему объяснять, когда и по какому поводу я там был — нарушение техники безопасности,