Вальтер Диггельман - Увеселительная прогулка

Успех как результат вытеснения инстинкта, успех как эрзац, успех как синоним жизни… Я думаю — сейчас я прохожу через Люксембургский сад, — я думаю, я спрашиваю себя, неужели расставание с тобой неизбежно, неизбежен развод после семнадцати лет совместной жизни? Тобиас мне сказал, что вы с ним намерены пожениться сразу же, как получите развод, вообще я узнал от Тобиаса все, например что ты уже давно меня не любишь, давно хочешь со мной развестись, хочешь наконец быть честной и взглянуть правде в глаза, вернее, тому, что ты считаешь правдой… Странно только, что все это мне пришлось узнать от Тобиаса… Будьте благоразумны, сказал он, дайте ей развод, пусть все обойдется миром… и тому подобное. И кроме того, сказал он, вы должны взглянуть правде в глаза. Правде в глаза? Я познакомился с тобой в 1951 году на костюмированном балу художников в Конгресхаузе. Я принял тебя за другую — за мою приятельницу, с которой был близок за два года до этого, мы прожили с ней полгода, и она меня бросила, а три месяца спустя сообщила, что беременна, и, хотя я точно знал, что это не от меня, я все же уплатил гонорар психиатру, который установил, что девушка страдает суицидоманией и по этой причине ей необходим аборт, а потом гонорар гинекологу: сумма была солидная девятьсот франков, а я тогда работал редактором жалкого киножурнала. Я попросил своего шефа, второстепенного кинопродюсера, дать мне взаймы, а он ответил, что готов подарить мне эти деньги, если я наконец соглашусь отужинать с ним в ресторане «Бор о лак», и, хотя я отлично знал, что за этим последует, я все-таки согласился. А поскольку у меня к тому времени уже три недели не было подруги и я, можно сказать, испытывал половой голод, то не ощутил особого отвращения, когда после полуночи дело дошло до интимностей. Он дал мне денег, я оплатил услуги врачей, хотя знал наверняка, что ребенок не от меня. Гинеколог подтвердил это: плод был двухмесячный, а я не встречался с ней уже три месяца… Так вот, на том балу в Конгресхаузе мне вдруг показалось, что передо мной та самая девушка, ее звали Сандра, и ты, наверно, помнишь, что я до рассвета называл тебя Сандрой, пока ты не возмутилась, что, в конце концов, тебя зовут Сильвия. Взглянуть правде в глаза? Правда, что я всегда утверждал: не надо преувеличивать роль половых отношений в браке. Любовницы — того, что понимают под этим словом, — у меня никогда не было. Иногда я спал с другими женщинами. Я ублажал себя сам, пил, работал, мотался за границу, ходил, к проституткам, но все без толку — даже когда я испытывал желание, стоило ей только раздеться, как оно пропадало… Я давал ей денег, шел в ближайший кабак и напивался. Взглянуть правде в глаза? Через три недели или через месяц после нашего знакомства — точно я сейчас уже не помню — ты переехала ко мне, в мои жалкие две комнатки. Это была дыра, погреб, но тем не менее — две комнаты и кухня, которой я пользовался совместно с четырьмя другими жильцами, так же как уборной и ванной. К тому же там были две кровати и вообще вся необходимая мебель.

Ты сообщила мне, что пыталась покончить с собой, но я не мог понять, было ли это искренним отчаянием или демонстрацией. Ты рассказала мне все о себе, о твоей солидной буржуазной семье, о том, что тебя, в состоянии подпития, обрюхатил какой-то парень, тебе было тогда восемнадцать лет, врачу за операцию заплатили твои родители. Я в свою очередь выложил все о себе, но вот что главное: как раз в то время я начал успешно работать, я сказал тебе, что хочу жить для тебя, хочу тебя оберегать, что я тебя люблю. А однажды, когда я вернулся в нашу нору и тебя не было дома — ты пошла за покупками, хотя наш обед состоял всего из одного блюда, — на столе лежала записочка: «Люблю тебя до безумия» — это написала ты. Взглянуть правде в глаза? Мы любили друг друга, нас даже пугала острота нашего чувства. Ты требовала, чтобы я приходил к тебе во всякое время суток… Я вдруг стал получать много заказов, что раньше мне не удавалось, писал репортажи для всевозможных газет, обозрения для радио, переделывал театральные пьесы в радиопьесы, телевидения тогда еще не было… Летом я предложил тебе выйти за меня замуж. Ты сказала: «А ты не думаешь, что это всего лишь постельный эпизод?» Я так не думал. Постельных эпизодов, сказал я, на моем счету сотни — что было, конечно, преувеличением. Ради случайной подружки, добавил я, я не стал бы так много работать, я имел в виду стремление обеспечить себе постоянный заработок. Все-таки летом я занялся поисками квартиры, нашел подходящую в Айербрехте, и в октябре мы поженились. Хотя мы оформили только гражданский брак, у нас был настоящий свадебный пир, мы пригласили всех своих друзей, а когда они ушли — было уже пять часов утра и я очень хотел спать, — ты стала бурно требовать от меня любви… Взглянуть правде в глаза? Два месяца спустя после нашей свадьбы я в первый раз спросил себя, хватит ли у меня сил любить тебя до конца жизни — в сексуальном смысле, ведь ты была ненасытна, — теперь ты этого не признаешь… Через четыре месяца после свадьбы ты почувствовала себя беременной. Мы с самого начала не соблюдали никаких предосторожностей, не держали дома никаких средств… Я вспоминаю, что в то время мы даже никогда не говорили на эту тему. Нельзя сказать, что мы с тобой были просвещенными. Я думал, детей не бывает до тех пор, пока их не хотят, однако я хотел иметь детей, много детей, я хотел жениться, обзавестись семьей, а о том, что ты не хотела выходить за меня замуж, я узнал только теперь от Тобиаса.

Ты боялась стать матерью. Ты сказала: если женщина беременна, она не может заниматься любовью. Я поверил тебе — так мало я смыслил тогда в этих делах. Мы стали ссориться, я иногда напивался. Ты жаловалась на плохое самочувствие, но тем не менее пошла работать, потому что, как ты говорила, нам теперь нужно будет столько всего купить. Я восхищался тобой. Ты работала до восьмого месяца. Потом тебя вдруг стали беспокоить боли в сердце. «У меня что-то неладно с сердцем», — заявила ты. Я повел тебя к специалисту, электрокардиограмма ничего не показала, а врач диагностировал невроз, возникший, возможно, на почве страха перед материнством. Он прописал тебе либриум, валиум и тому подобные лекарства, от этих лекарств или от чего другого, но ты стала чувствовать себя лучше. В декабре родился Оливер. Я до последнего момента от тебя не отходил, рассказывал смешные истории, даже когда у тебя начались схватки, и ты хохотала, хохотала так, что и не заметила, как Оливер от тебя отделился…

Взглянуть правде в глаза? Примерно через три недели после родов ты снова позвала меня к себе. Но было уже не то, что раньше. Я подумал, ну что же, Наверно, так и должно быть. Что ты думала при этом, я не знаю. Ты ни разу ничего не сказала. Материально мы как-то существовали, сводили концы с концами, голодать нам не приходилось, вино, правда, бывало только по субботам. Развлекаться мы теперь все равно не имели возможности из-за Оливера, да я и не испытывал никакой потребности, как ты — не знаю, ты ничего не говорила, зато я помню, что у тебя опять появились жалобы на сердце, что ты часто отказывалась спать со мной, ссылаясь на усталость, а я не настаивал — у тебя на руках был Оливер, хозяйство, работы невпроворот, одни пеленки чего стоили… Иногда к нам заходил твой знакомый — Бруно, преуспевающий фотограф… Они у тебя все фотографы… Он приносил на ужин мясо и вино. Вначале он бывал раз в неделю, потом два, а потом и четыре раза в неделю. У него была машина, он ею пользовался для работы, и вот в 1953 году, незадолго до пасхи, он сказал, что ему надо срочно ехать в Париж, не хотим ли мы составить ему компанию. Я ответил, что это не получится — я как раз должен был закончить большую работу для радио, да и встал бы вопрос, с кем оставить Оливера. И тогда я предложил: возьми с собой Сильвию, она почти не выходит из дома, сидит как привязанная… Итак, в светлый четверг ты уехала с Бруно. Позднее мне передавали, что в Женеве — по какой-то причине Бруно пришлось ехать не через Базель, а через Женеву — у тебя случился на улице приступ сердечной слабости. И снова выяснилось, что сердце у тебя само по себе здоровое. Опять невроз. Во вторник после пасхи вы вернулись, а в среду Бруно заявил, что ему необходимо со мной поговорить. Он сказал: «Ваши супружеские отношения не ладятся, отпусти Сильвию, разведись с ней. Сильвия тебя не любит». Я спросил: «Она любит тебя?» — «Да», — ответил Бруно. Признаюсь, развода я себе представить не мог. Потому что любил тебя и Оливера. Ребенком и подростком я сам слишком сильно страдал оттого, что меня швыряли туда-сюда и мне приходилось жить то у бабушки с дедушкой, то у матери, то у каких-то родственников, то в интернатах. И мне это представлялось самым большим злом, которого надо бояться и от которого я во что бы то ни стало должен уберечь Оливера. О том, что я по-настоящему любил тебя — хотя и страдал оттого, что ты все реже соглашалась на близость со мной, — я сейчас говорить не буду, я воспринимал твое охлаждение как нечто вполне естественное. От всех вокруг я слышал, что брак и половая жизнь — это далеко не одно и то же, уж не говоря о том, утешал я себя, что католическая церковь дозволяет супругам иметь сношения только ради рождения детей, наверно, люди, которые это придумали, тоже были не без головы.