Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Дальше последовало знакомство с другими писателями — властителями молодых умов: Белинским, Писаревым и Добролюбовым. Читались различные сборники политико-экономических статей. Затем произведения Максима Горького и Леонида Андреева. И наконец, аттестат на политическую зрелость — «История цивилизации в Англии» Генри Томаса Бокля. В этой книге повествовалось «об истории умственного развития» не только в Англии, но и в других странах. После этого прочтения Ваня уже являлся полноценным членом нелегальной библиотеки и мог сам выдавать книги своим товарищам. Поскольку он состоял официальным помощником библиотекаря семинарской библиотеки, то видеть его с книгой было для всех привычным делом. Нелегальная библиотека энергично поддерживалась «членскими» взносами и читалась бойко. Для Вани это был период самообразования, период ознакомления с новейшими изданиями и умственными исканиями молодежи.

Тем временем обучение в семинарии продолжалось своим чередом. «Жизнь учебная в общем-то была скучная-таки, — продолжает владыка. — И становится понятно, как мы ждали разных каникул: на святки, масленицу и Пасху. Еще с 21 ноября, когда запевалась в церкви в первый раз катавасия "Христос раждается, славите", наши сердца начинали радоваться. А недели за две-три на классных досках появлялось это блаженное слово "роспуск"… И писалось оно уже везде, где можно: на тетрадках, в клозетах, вырезалось на партах, вписывалось в учебники. А когда подходит этот желанный день, мы просили учителей не спрашивать нас, а почитать что-нибудь. Помня свое время, они обычно охотно шли навстречу нам. Как это было отрадно и как мы были благодарны им! В общем, преподаватели во всех школьных ступенях были умные и хорошие люди».

Тем временем в сердцах и умах наиболее развитых семинаристов шло страшное революционное брожение. После двухлетней обработки Иван был приглашен на закрытое собрание «библиотеки», которое его председатель, первый ученик пятого класса семинарии, открыл пламенной речью против правительства. «О ужас!!! Куда я, скромный сынок маменькин, попал?.. — вспоминает святитель. — А речь все поднимается, сгущается… И вдруг Шацкий предлагает ни менее ни более как совершить террористические акты, и в первую очередь — цареубийство…» С этой поры революционный пыл Ивана «упал до нуля». «Мне все хотелось уйти, душа не лежала к революции и к убийствам вообще», — пишет владыка. От переживаний, умственного и физического напряжения, которым сопровождалось обучение в семинарии в числе первых учеников, у него на одном из подпольных собраний открылся кашель с кровью. Он тут же обратился к врачу, и тот поставил ему диагноз — горловой туберкулез. «На это кровотечение я посмотрел как на указание перста Промысла Божия и с той поры перестал ходить на "заседания" и вообще навсегда потерял к подпольщине интерес. Правда, книжки еще иногда читал и другим давал, но скоро и это надоело», — вспоминает святитель.

В старших классах семинарии он уже руководил семинарским хором. За что, как хороший регент, был отмечен преосвященным архиереем, посетившим как-то раз семинарское богослужение.

Обучение в семинарии подходило к концу. «Я исполнял все церковные уставы — ходил в церковь, говел дважды в год, молился дома, соблюдал посты, старался жить возможно благочестиво, занимался учебой… <…> И это тихое житие почти не нарушалось до самого поступления в Санкт-Петербургскую академию», — пишет владыка. В то же время замечает, что по-настоящему духовная жизнь его еще и не начиналась: «До 22 лет, в сущности, духовно я продолжал быть отроком».

Все же успешная учеба в семинарии определяла дальнейший путь святителя — в столичную духовную академию в Санкт-Петербурге. Того желала и его мать.

В 1903 году Иван Федченков как «первый ученик» Тамбовской семинарии поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Высшее образование для священника было необязательным, но все же давало определенный статус и сулило лучшее место в городе.

Студенты Академии уже могли свободно посещать занятия. Как пишет митрополит Вениамин, они почти не ходили на лекции профессоров. «На лекциях "дежурили" лишь два очередных товарища, которые и записывали их речи, — если только те сами не читали свои лекции по готовым тетрадям. К концу года все это издавалось нами литографски; едва успевали "проглатывать" содержание лекций в течение двух-трех дней перед экзаменами. Разумеется, они так же скоро улетучивались из нашей памяти». Кроме того, в Академии нужно было писать объемные сочинения и заниматься исследовательской работой.

В Петербурге Иван продолжал обеспечивать себе денежное содержание и, по возможности, помогать родителям и младшим братьям и сестрам. Так, «по просьбе одной православной девушки из аристократического круга, создавшей ясли для рабочих матерей, я раз или два в неделю ходил к детям, в возрасте от трех до семи лет. Учил их молитвам, разговаривал с ними. Было отрадно это. Потом я возвращался в Академию».

Он продолжал учиться, ожидая супружества и рукоположения, как и всякий выпускник духовной школы. Хотя нет, не всякий. «В мои годы, — вспоминает святитель, — на это [священническое] служение уходили от 10 до 20 %, а в Академии даже и менее […] и — Правдою Божиею — были наши школы закрыты потом, как "малоплодные смоковницы"». Не многих привлекал путь служения. Да и сам святитель признавался не раз, что именно «духовного» образования духовные школы в то время не давали.

Так или иначе, перед взором будущего святителя стоял образ пастыря, который со всем усердием служит обездоленному и несчастному народу. Другого пути для себя он не представлял. Пробуждать в народе самые светлые чувства, согревать душу, предстоять молитвенником пред Богом — вот его будущий путь.

Вспоминается картина, описанная Федором Михайловичем Достоевским, где питерский извозчик хлещет в злобе обессиленную лошадь. Подобную картину наблюдал и молодой студент-академист. Он видел, как извозчик вожжами бил несчастную лошадь по глазам, а она старалась отвернуть морду, но никак не могла вывезти тяжелый груз из-под моста. Другой раз при нем два извозчика сами бились друг с другом в кровь, и вдруг один умчался, а второй, не в силах догнать противника, схватил сам себя за волосы и стал биться с яростью о конек телеги. Ужаснувшись таким картинам столичной жизни, Иван думал: «Ну, куда ты хочешь уйти от этих несчастных людей?» Нужно идти к ним и выводить их из этого скотского состояния. И уж если думать о пути служения народу в качестве пастыря, то нужно думать и о помощнице; «имелось в виду даже определенное лицо, что естественно при моих мечтах о пастырстве», — вспоминает святитель.

В таком настроении он начал обучение в духовной Академии, ректором которой тогда был епископ Сергий (Страгородский), впоследствии Патриарх, а