Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

* * *

– Оля! – Семен Иванович заметил жену и помахал ей рукой.

Она тоже заметила его и, привстав на цыпочки, как когда-то в юности, когда они только встречались, помахала в ответ. Когда они сблизились, последовал поцелуй, не то чтобы страстный – какие там страсти на двадцать пятом году совместной жизни, – но и совсем не дежурный. Они по-настоящему любили друг друга, чему я не устаю удивляться.

– Почему ты опоздал?

– Гномик репетицию затянул. Полчаса умничал про фразировку и акценты. А что мы сегодня смотрим?

– Бунюэля. «Симеон Столпник». Пошли быстрей. Уже, наверное, началось, а фильм короткий.

И они поспешили в плюшевую утробу расположившегося на первом этаже сталинской высотки кинотеатра, практикующего показ ретроклассики. Через минуту они найдут свои места, которые можно было бы и не искать – в зале находилось человек пять-шесть зрителей, не больше, – и вперятся взглядом в черно-белое сновидение, движущееся по экрану.

* * *

Я не оговорился, назвав киносеанс сновидением. Откинувшись в удобном кресле, человек в кинотеатре похож на спящего с открытыми глазами. Если вы работали санитаром или служили в армии, то, конечно, видели ночью много спящих людей, собранных в одном месте, будь то больничные палаты или казарма. Это странное зрелище, доложу я вам. Даже страшное. Хорошо, если кто-то сопит или храпит во сне, а может, шумно переворачивается с боку на бок. А если нет, то это застывшее лежбище легко принять за поле мертвых, облитое лунным светом.

Точно так же странно смотреть со стороны на кинозал, заполненный народом. Все будто спят наяву, и все смотрят один и тот же сон. А если на всех еще надеть одинаковые очки, как в 3D-кинотеатре, то получится картинка из футурологического кошмара.

* * *

Сон и кино – это пассивное созерцание, где ты ни на что не влияешь, но при этом и полное включение в то, что видишь, сопереживание. Ты веришь происходящему на экране и сочувствуешь ему, как во сне, какая бы чушь или дичь перед тобой ни развивалась. Мы ведь во сне ничему не удивляемся. Случись тебе лететь, как птица, над черепичными крышами Венеции, или играть в карты с Клеопатрой, или забить гол в ворота, которые защищает Менделеев… ты будешь переживать это как само собой разумеющиеся события. Полное доверие при полном незнании, что произойдет на следующем витке сюжета. И тьма. Теплая тьма утробы, как тьма батискафа, спускающегося в глубину неизвестности.

Если все это сложить, то получится если не полное, то очень близкое подобие между сном и созерцанием кинореальности. И как сон, вторгнувшийся из неизвестных глубин со своей кашей впечатлений, помыслов и образов, противоположен сознанию ясного дня, так и киноэкран дает в темноте свободу всему тому, на что среди белого дня смотреть то ли страшно, то ли стыдно, то ли глупо.

Согласитесь, это страшные щупальца, лезущие тебе под кожу и даже глубже, не делая даже элементарного разреза. Кровь не льется, анестезия не нужна, а проникновение во внутренний мир совершается. Смысловая связь между просмотром фильма и сновидением давно известна специалистам. У них для этого даже есть свой специальный термин – «ониризм», от греческого όνειρο – «сновидение».

И даже по времени первые коммерческие кинопоказы братьев Люмьер[13], и на бульваре Капуцинок в Париже, и в Лионе, очень близки к выходу в свет монографии Фрейда[14] «Толкование сновидений». «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» совершилось в 1896 году, а фрейдовское Die Traumdeutung – в 1900-м. Причем «отец психоанализа» заявлял, что во сне мы возвращаемся на время в состояние бессознательное, аналогичное внутриутробному периоду жизни.

Так что «плюшевая утроба» – это не оговорка. Это довольно меткая аналогия в отношении зрительного зала. Жаль только, не мною придуманная аналогия, а напрокат взятая у одного нобелевского лауреата, сказавшего:

* * *

Поначалу Сеня и вправду уснул. Во-первых, потому, что коль киносеанс есть сновидение наяву, на нем уснуть – не грех. Во-вторых, потому, что он устал сегодня на репетиции и плохо спал в предыдущую ночь. А в-третьих, потому, что он был до мозга костей любителем звуков, божественных и гармоничных, а вовсе не движущихся картинок. «Неисправимый звуколюб», как иногда называла его жена, вычитав это словосочетание опять же у Мандельштама. На походы в «Иллюзион» он соглашался больше из любви к жене, чем к кинематографу. Жена же смотрела на экран глазами специалиста и даже делала в телефоне какие-то заметки.

– Сеня! Не спи! – Она легонько толкнула мужа в бок.

– А? Что? – Семен Иванович открыл глаза и изобразил на лице заинтересованное внимание.

На экране обросший косматой бородой очень худой человек, одетый в какие-то тряпки, стоял на высоком столпе коринфского, кажется, ордера и вокруг него на земле крутилась какая-то незнакомая жизнь. Люди, один другого страннее, приходили и уходили, о чем-то спорили, что-то спрашивали у косматого человека. Он, не сходя со столпа и ни к кому не прикасаясь, творил чудеса. Например, вору, которого поймали и которому отрубили кисти рук, он возвратил конечности. Правда, первое, что тот делает возвращенной рукой, это дает шлепок собственному ребенку, что как бы намекает на несовершенство даже чудесного добра. Дьявол хочет свести худого человека со столпа и в виде Иисуса Христа является со льстивыми предложениями.

– Оля, это бред, – произнес минут через десять Семен Иванович. – Что мы здесь делаем?

– Это не бред, невежда. Это классика.

– Кто этот мужик?

– Это древний святой, Симеон Столпник[16].

Сеня помолчал минуту и с кислой миной спросил опять:

– Кто снял этот фильм, француз? (Французов Сеня стойко недолюбливал.)

– Нет. Испанец. В каком-то смысле даже мексиканец. Тише. Я потом расскажу.

Сеня опять закрыл глаза, но уже не спалось. Тогда он открыл один глаз и постарался вникнуть в происходящее. Фильм действительно заинтересовал его, и он открыл второй глаз. Этот косматый, худой человек, величественно стоящий в полный рост на высоком столпе, и