Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

высоко на небесах, ближе к нему, чем люди, что Он ближе всех к нему и тогда, когда люди поступили с ним дурно или восстали на него, — эта мысль была ему далека. Или же он, в общем–то, хорошо понимал, как это произошло, и мог с красноречием, которое придавал ему ужас, описать это: ведь что непонятного в том, что когда море дико бушует и вздымается до небес, то оно сметает хилые строения людей, как игрушечные; и когда неистовствует свирепая буря, то все человеческие предприятия — лишь детские забавы; и когда земля содрогается под натиском стихии и вздыхают горы, то люди и все их великие дела низвергаются в бездну, словно ничто. Такого объяснения было ему достаточно — ив первую очередь, достаточно для того, чтобы сделать его душу ко всему безразличной; ведь поистине, чтобы опрокинуть построенное на песке, не нужно и бури, но даже если человек строит на иной почве, живя в другом месте, он не может считать в силу этого свою душу спасённой от всяческих бед! Или он понимал, что сам заслужил это, что если бы ему хватило ума в нужное время всё правильно рассчитать, то этого бы не произошло. И для него это всё объясняло; но на деле это объясняло прежде всего то, что он исказил сам себя и сделал для себя невозможным, чтобы жизнь, а, главное, Бог его чему–либо научили.

Но кто сумел бы всё исчерпать, пожелай он рассказать о том, что бывает в жизни и будет нередко ещё повторяться? Он скорее устанет говорить, нежели плотской человек устанет опьянять себя мнимыми, лживыми и вводящими в заблуждение объяснениями. Давайте, поэтому, оставим примеры, которые не смогут нас ничему научить, кроме того, — если мы ещё этого не знаем, — что надлежит отвергнуть подобную мудрость мира сего, — и обратимся к человеку, учиться у которого значит пребывать в истине, обратимся к Иову и к его благому слову: Господь взял. Иов всё относит к Богу; он не сдерживает душу и не угашает дух [130] в размышлениях или объяснениях, способных порождать или вскармливать лишь сомнения, даже если тот, кто довольствуется ими, не замечает этого. В то же мгновение, когда у него отъемлется всё, он знает, что это взял Господь, и потому в своей потере он остаётся в мире с Господом, сохраняя и теперь близость Божию; он видит Господа и потому не видит отчаяния. Ведь разве только тот видит длань Божию, кто видит, как Он даёт; разве не видит её и тот, кто видит, как Он берёт? Разве только тот видит Бога, кто видит Его обращающим к нему Свой лик; разве не видит Его и тот, кто видит Его повернувшимся к нему спиной, как Моисей, который всё время видел лишь спину Господа [131]? Но тот, кто видит Бога, победил мир [132]; и так Иов в своём благом слове победил мир, оказался в своём слове больше, сильнее и могущественнее всего мира, который хотел не ввести его в искушение, но победить своей силой, принудить его пасть ниц перед его безграничной мощью. Сколь же беспомощен — словно лепет младенца — дикий шум бури, когда он хочет побудить человека трепетать, вырывая у него всё, а человек ему отвечает: не ты это делаешь, это берёт Господь! Сколь немощна рука насильника, сколь слаб ум хитреца, сколь ничтожна всякая человеческая сила, — так что скорее ей самой можно было бы посочувствовать, — когда она, вырвав всё у того, кто слабее, оставляет его в отчаянном положении, а он по вере говорит: это не ты, ты ничего не можешь; всё это берёт Господь.

Благословенно имя Господне! Так Иов не просто победил мир, но совершил то, чего желает Павел своей пребывающей в борении общине: он, всё преодолев, устоял (Еф. 6:13). Ах, быть может, в мире были и те, кто всё преодолели, но пали в самое мгновение победы. Благословенно имя Господне! Ведь Господь пребывает Тем же, и разве не дблжно поэтому восхвалять Его так же, как и всегда? Или разве переменился Господь? Или разве не оставался Господь Тем же, как тем же оставался и Иов? Благословенно имя Господне! А значит, Господь взял не всё, ведь Он не взял у Иова ни хваление, ни мир сердца, ни чистоту в вере; и близость Божия была с Иовом, как и прежде, — быть может, даже глубже, чем раньше, ведь теперь не оставалось ничего, что могло бы хоть как–то увести от неё мысль Иова. Всё взял Господь, и Иов собрал всю свою скорбь и «бросил её на Господа» [133], и тогда Господь взял и его скорбь, и осталась лишь хвала в неподкупной радости сердца. Ведь хотя дом Иова и был домом печали, — если, конечно, у него оставался хоть какой–нибудь дом, — всё же там, где звучит это слово: «Благословенно имя Господне!», — поселяется радость; и хотя Иов стоит перед нами как живой образ скорби, хотя его лицо и облик несут её печать, — всё же это слово всегда говорится как свидетельство радости, и так говорит его Иов, даже если его свидетельство обращено не к пребывающим в радости, но к печалящимся; и свидетельство Иова понятно тем, кто имеет уши для того, чтобы его слышать [134]. Ведь уши печалящегося настроены особым образом; и подобно тому, как уши любящего хотя и слышат голоса многих, но по–настоящему слышат один лишь голос — голос возлюбленной, так и уши печалящегося слышат голоса многих, но эти голоса проходят мимо и не доходят до сердца. И так же, как вера и надежда без любви есть лишь медь звенящая или кимвал звучащий [135], так и любая возвещаемая в мире радость, которая несовместима с печалью, есть лишь звенящая медь или звучащий кимвал, которые щекочут слух [136], но противны душе. Но этот голос утешения, этот голос, который дрожит от боли и всё же возвещает радость, слышат уши и сохраняет сердце того, кто печалится, и этот голос направляет его к тому, чтобы он сам нашёл радость во глубине печали. — Мой слушатель! ведь ты, конечно, понял вознесённую Иовом хвалу, и она была тебе так по сердцу, когда ты тихо размышлял о ней, что ты хотел бы, чтобы я не напоминал тебе о том, чтб слышится в мире в день тяготы вместо хвалы и благословения. Давай же тогда забудем это, ведь ни ты, ни я ничем