Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

лет. Его краткий отчёт о плене был опубликован по единственной рукописи.[78] Другим был некий Осман-ага, турецкий военнопленный, ставший переводчиком на османской службе. Осман-ага является автором двух автобиографических сочинений, повествующих о его плене и последующей карьере, написанных в 1724 и 1725 годах. Хотя они интересны и содержательны, они, по-видимому, вызвали мало интереса среди его соотечественников и никогда не цитируются османскими авторами и даже не упоминаются османскими библиографами. Оба сочинения сохранились в уникальных автографах: одно в Лондоне, другое в Вене, и были практически неизвестны, пока их не обнаружила современная наука.[79] Поэтому маловероятно, что рассказы вернувшихся пленников были значимым источником новой информации.

Вероятно, двумя важнейшими группами путешественников были купцы и дипломаты. Обе категории заслуживают более подробного рассмотрения. В ранние, формирующие ислам столетия мусульмане демонстрировали чрезвычайное нежелание — укоренённое как в праве, так и в традиции — путешествовать по христианской Европе. Это разительно контрастирует с их отношением к немусульманским странам Азии и Африки, которые технически тоже являлись частью мира войны и подпадали под тот же запрет. Тем не менее по этим странам мусульмане путешествовали много и подчас даже основывали там постоянные общины. Причины найти нетрудно. Одно очевидное различие состоит в том, что Западная Европа, в отличие от Азии и Африки, мало что могла предложить и мало чем привлекала. Из Индии, Юго-Восточной Азии и Китая мусульманский мир ввозил широкий круг важных товаров, включая шёлка́ и другие ткани, пряности и благовония, лес, металлы и керамику. Из Чёрной Африки поступали два основных товара — золото и рабы, — которые породили обширную торговую сеть. С Византийской империей, обладавшей сопоставимой экономикой, торговля была ограниченной, зато из Восточной и Северной Европы какое-то время шёл значительный импорт мехов, янтаря и рыбных продуктов. Рабы тоже фигурируют среди ввозимого из Европы, однако они поступали в основном из Центральной и Восточной Европы и в гораздо меньших масштабах, чем из Африки или Центральной Азии. В целом Западной Европе, кроме собственных жителей, почти нечего было продавать. Отдельные мелкие товары изредка упоминаются в средневековых мусульманских источниках. Единственным значимым западноевропейским товаром, помимо оружия и рабов, была английская шерсть. В остальном лишь к концу Средневековья и началу Нового времени развитие мануфактур и колонизация Нового Света впервые дали Европе широкий набор товаров для вывоза в земли ислама.

Другим обстоятельством, которое, несомненно, отбивало у мусульман охоту путешествовать по Западной Европе, была свирепая нетерпимость её правителей и народов. В областях, отвоёванных у язычества или у ислама, христианство насаждалось силой, и мусульмане рано или поздно оказывались перед выбором между обращением, изгнанием и смертью. Судьба евреев в средневековой Европе вряд ли могла вдохновить последователей других нехристианских религий селиться или даже просто путешествовать по этим землям. Таким образом, в христианской Европе не существовало постоянных мусульманских общин. Это, в свою очередь, чрезвычайно затрудняло жизнь мусульманского гостя, чьи особые нужды — такие как мечети, бани, пища, забитая и приготовленная согласно мусульманским правилам, и прочие неотъемлемые составляющие мусульманского уклада, — удовлетворить было невозможно.

Ужас мусульман перед тем, чтобы отважиться поехать к неверным, живо передан Усамой ибн Мункызом, сирийским мусульманином XII века, оставившим том воспоминаний. Одним из его соседей в Сирии был франкский рыцарь, с которым он установил «узы приязни и дружбы». Когда рыцарь собрался покинуть Сирию и вернуться в Европу, он предложил — по-видимому, из лучших побуждений, — чтобы четырнадцатилетний сын Усамы отправился с ним в его страну «жить среди рыцарей и учиться мудрости и рыцарству». Франку это предложение, должно быть, представлялось по меньшей мере жестом дружбы и доброй воли. Для Усамы оно было чудовищной нелепостью: «Слух мой поразили слова, каких не произвела бы голова и разумного человека. Если бы мой сын попал в плен, то никакое несчастье от плена не было бы для него страшнее, чем попасть в страну франков». Усама нашёл учтивый способ отвести это предложение: «Я сказал ему: „клянусь твоей жизнью, я и сам так думал. Но удерживает меня от согласия только то, что его бабушка очень его любит и не отпустила его со мной иначе, как взяв с меня обещание, что я приведу его обратно к ней“. Он спросил: „А твоя мать жива?“ Я ответил: „Да“. И он сказал: „Тогда не ослушивайся её“».[80]

В этих обстоятельствах неудивительно, что, когда поездка в Европу становилась необходимой — с коммерческими или дипломатическими целями, — мусульманские правители предпочитали отправлять кого-либо из своих христианских или иудейских подданных, способных установить связь с общинами своих единоверцев за рубежом и тем самым облегчить себе путешествие и выполнение задачи. То же соображение делало путешествия европейских христиан или иудеев по мусульманским землям сравнительно более лёгким делом.

Франкские хроники передают знаменитый рассказ об обмене посольствами между Карлом Великим и Харуном ар-Рашидом между 797 и 807 годами. Согласно этим хроникам, два посольства были отправлены Карлом Великим к Харуну ар-Рашиду — в 797 и 802 годах — и два Харуном ар-Рашидом к Карлу Великому — в 801 и 807 годах. Кроме того, как сообщается, франкский король отправил одно или, возможно, два посольства к христианскому патриарху Иерусалима в 799 и, может быть, также в 802 году, и получил четыре ответных посольства от патриарха между 799 и 807 годами.[81]

Высказывались значительные сомнения относительно того, имели ли эти контакты место в действительности. Если и имели, то были слишком незначительны, чтобы привлечь внимание арабских хронистов, которые о них не упоминают. Зато они сообщают нам кое-что о более позднем посольстве с Запада — от франкской королевы по имени Берта к халифу аль-Муктафи в Багдад в 906 году. Вот как арабский хронист описывает прибытие посольства: