Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис
Мехмед Эфенди был первым за долгое время османским посланником в Париже и везде, где он появлялся, вызывал к себе живейший интерес и любопытство. Когда он плыл в Париж по каналам, на берегах собирались толпы поглазеть на него. Иные из любопытствующих падали в воду, иных даже подстрелила стража. В Бордо он узрел зрелище поистине замечательное, какого прежде никогда не видывал:
Здесь нам довелось увидеть прилив и отлив, о коих мы были наслышаны. В океане вода поднимается и опускается дважды в сутки… Я сам, собственными глазами, наблюдал, как вода в реке поднималась и опускалась более чем на локоть… тот, кто не видел сего воочию, не смог бы и поверить.[111]
В Париже он был с подобающими почестями принят королём и двором и вновь был обеспокоен любопытством как простонародья, так и знати:
Они стояли, дрожа от холода и дождя, до трёх-четырёх часов ночи и не желали уходить. Мы дивились их любопытству.[112]
В должный срок посол вручил свои верительные грамоты французскому регенту:
Я сказал ему, что радость встречи со столь выдающейся особой, как он, заставила нас позабыть все тяготы пути, но сказал я это из одной лишь вежливости. Право же, начни я рассказывать обо всех неудобствах, претерпенных нами между Тулоном и Парижем, то и небеса не вместили бы всего…[113]
На протяжении всего своего пространного и любопытного описания увиденного во Франции Мехмед Эфенди нигде не пытается напрямую сравнивать французскую жизнь с османским обществом. Однако он вовсе не был ненаблюдательным человеком, и сравнения часто подразумеваются. Его описания обсерватории с её научными приборами, больницы и анатомического театра, таких культурных занятий, как театр и опера, французской промышленности и мануфактур, архитектуры и устройства дворцов и садов; дороги и каналы, мосты и шлюзы, через которые он проезжал, — все вместе складывалось в картину целого, быть может, нового и неведомого мира. Как заметил один современный турецкий историк, когда Мехмед Эфенди отправился со своей миссией в 1720 году, он уже не мог смотреть на Париж так, как Эвлия Челеби смотрел на Вену, — «надменным взглядом воина пограничья». Взгляд Эвлии всё ещё определялся славными и недавними воспоминаниями о временах Сулеймана Великолепного. Опыт же Мехмеда Эфенди был опытом поражений и унижений — вторая неудача под Веной, отступление из Венгрии, мирные договоры в Карловице и Пожареваце. Османы не только отступали из Центральной Европы; теперь они столкнулись с новой и страшной опасностью, едва замеченной в предыдущем столетии, — с угрозой, которую несло возвышение России.
Герцог де Сен-Симон, которому, по-видимому, довелось встречаться с турецким послом во время его пребывания в Париже, замечает, что «он наблюдал со вкусом и проницательностью всё, что Париж мог ему предложить… он, казалось, понимал толк в машинах и мануфактурах, особенно в монетах и печатном прессе. Казалось, он много знал и обладал обширными познаниями в истории и хороших книгах».[114] Сен-Симон также отмечает, что турецкий посол намеревался по возвращении в Стамбул основать типографию и библиотеку, и что он преуспел в этом намерении. В действительности эта последняя задача, судя по всему, была выполнена его сыном, Мехмедом Эфенди, который сопровождал его в Париж и впоследствии сделал собственную выдающуюся карьеру как дипломат, а на короткое время — даже как великий визирь.
Другие османские послы посещали Лондон, Париж, Берлин, Вену, Мадрид и Санкт-Петербург и исправно составляли отчёты о своей деятельности. Эти посольские реляции, как правило, довольно шаблонны, и действительно, написание подобных отчётов превратилось в своего рода малый литературный жанр. Их политическая содержательность невелика. Они сообщают нам очень мало о тех делах, в которых участвовали послы, и не слишком много об общем политическом положении в Европе; вместо этого они стали стереотипными сочинениями, с почти стандартной последовательностью действий и тем. Одной из причин отсутствия политических замечаний может служить то, что эти отчёты отнюдь не являлись конфиденциальными документами. Когда Мехмед Эфенди вернулся в Стамбул из Парижа в 1721 году, он из вежливости послал копию своего отчета французскому послу в Стамбуле, который велел своему драгоману перевести его на французский язык, после чего отчёт был опубликован в обеих столицах. Османский посол вряд ли стал бы говорить что-либо политически значимое в отчёте, получавшем подобное хождение. Можно с достаточным основанием предположить, что османские послы, в дополнение к своим посольским реляциям, представляли своим государям и какие-то иные донесения о том, чего им удалось достичь. Однако, судя по уровню сведений, имевшихся в распоряжении османской канцелярии даже в конце XVIII — начале XIX века, такие дополнительные донесения едва ли могли содержать что-либо существенное.
Однако некоторые изменения всё же произошли, и примерно с середины XVIII века мы видим заметное улучшение качества донесений, составлявшихся турецкими послами, которые становятся более наблюдательными и лучше осведомлёнными. Они обнаруживают более острое понимание европейской политики и иногда пытаются анализировать дипломатические ходы, а порой — даже долгосрочные исторические тенденции. По меньшей мере два турецких посланника находят аналитический инструмент в «Пролегоменах» великого арабского историка Ибн Хальдуна — труде, который к тому времени был уже хорошо известен в Турции и значительная часть которого незадолго до этого была переведена на турецкий язык. Любопытно, что они предлагают объяснения европейских событий в хальдуновских понятиях. Ресми-эфенди, направленный послом в Вену в 1757 году и в Берлин в 1763 году, обсуждает изменения ситуации в Европе после Дипломатической революции и отмечает рост прусского могущества и победы Пруссии над её врагами. «Говоря словами Ибн Хальдуна, полная победа вновь созданного государства над старым устоявшимся государством зависит от продолжительности времени и повторяющейся последовательности событий».[115] Несколько десятилетий спустя, в 1790 году, другой османский посол в Берлине, Азми-эфенди, объясняет европейскую любовь к комфорту и спокойствию утратой мужественности, свойственной тому, что Ибн Хальдун называет периодом упадка. Обе их заметки о германской политике и состоянии дел свидетельствуют о знании