Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Ещё одно донесение, датированное 1733–1734 годами, посвящено «некоторым историческим обстоятельствам государств Европы» и составлено Клодом-Александром де Бонневалем, впоследствии Ахмед-пашой, французским дворянином, который поступил на османскую службу и принял ислам. Касаясь событий в Австрии, Венгрии, Испании и Франции, оно было переведено на турецкий язык, предположительно с французского оригинала автора. Историк Абд ар-Рахман Мюниф-эфенди (ум. 1742) включил в краткий обзор главных династий не только мусульманских государей, но и языческих и христианских римских императоров, византийских императоров, королей Франции и королей Австрии. Одна рукопись конца XVIII века, озаглавленная «Обзор европейских дел», обсуждает Пруссию при Фридрихе Вильгельме II и Францию при революционных правительствах, а в 1799 году стамбульский христианин по имени Космо Комидас подготовил турецкий перечень правящих европейских государей с датами их рождения и восшествия на престол, столицами, титулами, наследниками и другими полезными сведениями.[216]

В арабских странах, почти все из которых находились под османским владычеством или сюзеренитетом, интерес к Западу — за исключением ограниченного интереса среди христианских меньшинств — был ещё меньше. В Марокко несколько донесений послов, отправленных в различные европейские столицы, давали кое-какую базовую информацию для узкого политического круга, но исторического интереса не существовало вовсе вплоть до XIX века. На подвластном османам арабском Востоке лишь вторжение французов и англичан на рубеже XVIII и XIX веков ненадолго пробудило некоторый интерес к этим народам. Однако написанные в то время отчёты немногочисленны и почти исключительно посвящены действиям франков на Востоке, а не событиям у них дома, побудившим их туда отправиться. Только в 1820-х годах мы впервые видим в Египте переводы западных книг, выходящие из типографии, основанной в Каире правителем-модернизатором Мухаммад Али-пашой. В других арабских странах и в Иране пробуждение мусульманского интереса к Западу наступило гораздо позже и стало следствием подавляющего западного присутствия.

Для мусульманина религия была основой идентичности — своей и, следовательно, чужой. Цивилизованный мир состоял из мира ислама, в котором правили мусульманские власти, действовал мусульманский закон и немусульманские общины могли пользоваться терпимостью мусульманского государства и общества при условии, что они принимали налагаемые на них ограничения. Главное различие между самими мусульманами и внешним миром заключалось в принятии или отвержении послания ислама. Общепринятая номенклатура физической и даже гуманитарной географии имела в лучшем случае второстепенное значение. Мусульманские авторы, как мы видели, сознавали, что за северной границей живут народы, называемые ромеями, франками, славянами и другими именами, говорящие на ошеломляющем множестве языков. Но само по себе это не привлекало особого внимания. Внутри исламской ойкумены тоже существовало множество рас и наций, и, хотя мусульмане предпочитали использовать весьма ограниченное число языков в качестве средств управления, культуры и торговли, они тоже могли наблюдать изобилие местных говоров и наречий, характерное для европейского континента.

Истинное различие заключалось в религии. Те, кто исповедовал ислам, назывались мусульманами и были частью общины Божьей, независимо от того, в какой стране и под властью какого государя они жили. Те, кто отвергал ислам, были неверными. Арабское слово — кафир, от корня со значением «не верить, отрицать»; обычно оно применяется только к тем, кто не верит в исламскую проповедь и отрицает её истинность.

Строго говоря, термин кафир относится ко всем немусульманам. Однако в арабском, персидском и турецком словоупотреблении он стал практически синонимичен слову «христианин». Точно так же мир войны всё больше воспринимался как состоящий в основном из соперничающей веры и политического сообщества, которое само себя называло сначала христианским миром, а позже — Европой. Мусульмане, разумеется, знали и о других неверных, помимо христиан. Некоторые, например индусы и буддисты Азии, были слишком далеки, чтобы оказать заметное влияние на восприятие и словоупотребление ближневосточных и средиземноморских исламских общин. Другие, как немусульманские обитатели черной Африки, имели с ними гораздо более тесные связи, но рассматривались прежде всего как многобожники и идолопоклонники, и обычно именно так и обозначались. На Ближнем Востоке знали лишь две другие религии — зороастризм и иудаизм, и обе были слишком невелики, чтобы иметь большое значение. Обе утратили политическую власть и уже не считались пребывающими в состоянии войны с исламом. Иудеи рассматривались только как зиммии, а убывающий остаток зороастрийцев был более или менее приравнен к тому же статусу. К османским временам термин кафир даже в официальном употреблении не включает иудеев. В бесчисленных налоговых и иных документах, касающихся дел немусульманских общин, обычная османская формула гласит «кафиры и иудеи», с очевидным подтекстом, что первый термин не включает второй. Отчасти это свидетельство преобладания христиан, отчасти — признание безупречного монотеизма иудеев. В османском (и современном турецком) словоупотреблении термин кафир часто заменяется словом гяур, применяемым к неверным вообще и к христианам в частности. Это, без сомнения, простонародное искажение слова кафир, возможно, под влиянием более старого персидского слова габр, которое первоначально означало зороастрийцев, но иногда переносилось и на христиан.

Ту же основополагающую религиозную классификацию можно наблюдать даже в османских таможенных правилах, которые обычно устанавливали три ставки пошлины, определяемые не товаром, а купцом, и конкретнее — его вероисповеданием. Из трёх ставок низшая полагалась мусульманам, османским или иным, средняя — зиммиям, а высшая — харбиям, то есть тем, кто прибывает из мира войны. Любопытно, что евреи, независимо от подданства или политической принадлежности, платили по ставке зиммиев, даже если приезжали из Европы. Тот же принцип, примененный в обратном направлении, виден в том, как персы толковали экстерриториальные привилегии, вырванные у них русскими в начале XIX века. Они были дарованы русским христианам, но в них отказывали мусульманам-суннитам из Российской империи.

Таким образом, кафиром по преимуществу был христианин, и страны, которые в собственном самосознании составляли Европу, воспринимались мусульманами как «земли неверных», то есть христианский мир. Религиозное определение идентичности и инаковости почти универсально. Если гости из Европы, попадая в мусульманский мир, видели себя англичанами, французами, итальянцами, немцами и так далее — среди мавров, турок или персов, — то мусульманские путешественники в Европу, напротив, приезжая из Марокко, Турции или Ирана, осознавали себя скорее мусульманами в христианском мире и, как правило, не обозначают ни себя, ни своих хозяев по национальным, территориальным или этническим признакам. Почти неизменно они говорят о своей стране как о «землях ислама», а о своём правителе — как о «государе ислама» или в схожих выражениях.

Лишь к концу XVIII века османские