Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Он откашлялся, не глядя на меня.

— Пыль, — сказал он глухо, указывая подбородком на камин. — Нужно усилить фильтры в вытяжке.

Это было настолько нелепо, что у меня внутри всё ёкнуло от смешного ужаса. Пыль. В гильдейском холле. Как главная проблема утра.

Я посмотрела на его лицо. Уши, странное дело, у него были слегка розовые. Совсем чуть-чуть, на самых кончиках. От смущения? От того, что он лжёт о пыли?

— Да, — выдавила я из себя, боясь, что голос выдаст смех. — Ужасно пыльно.

Он кивнул ещё раз, ещё резче, и зашагал прочь. Его шаг был таким же быстрым, но теперь в нём читалась не просто целеустремлённость, а желание скорее уйти. Скрыться.

Я повернулась и смотрела ему вслед. Его левая нога в строгом чёрном ботинке отталкивалась от пола с какой-то новой, непривычной лёгкостью. И спина, всегда прямая как клинок, сейчас казалась... не сгорбленной, нет. Но чуть менее напряжённой. Как будто кто-то отвинтил один тугой болт из стального корсета.

Пыльник, тащившийся за мной, сел у ноги, зевнул и посмотрел на его удаляющуюся спину. Потом ткнулся носом мне в лодыжку и издал звук, похожий на тихое, одобрительное урчание. Даже он видел.

Подарок был не просто принят. Он вызвал системный сбой. Лёгкую, едва уловимую ошибку в безупречном коде его поведения. И в этом сбое было что-то бесконечно дорогое.

Воздух в будуаре пах воском и пионами. Сладкий, тяжёлый запах готовой работы. Я сжимала в руке тряпичную куклу — тёплую, мягкую, от неё пахло льном и моим собственным страхом. В горле стоял ком. Сейчас войдёт Флора. Сейчас увидит.

За дверью — цокот. Быстрый, нервный, как стук моего сердца.

Дверь распахнулась.

Флора замерла в проёме. Её пальцы вцепились в дверную ручку так, что костяшки выступили белыми горошинами. Она не дышала. Её глаза — широко распахнутые, подведённые чёрным — метнулись по комнате. По кремовой стене, где раньше ползло пятно. По новому светильнику, чей свет лился мягким золотым кругом на пол. По шторам цвета утреннего неба.

Она сделала шаг. Не вошла — вплыла. На цыпочках. Как будто боялась раздавить что-то хрупкое.

Подошла к креслу. Её рука в кружевной перчатке потянулась, коснулась обивки. Не погладила. Прикоснулась. Кончиками пальцев. Потом она опустила ладонь полностью. Провела по шерсти. Медленно. Шершавая ткань скрипела под шелком.

Флора села. Не упала в кресло, как делала всегда. Опустилась. Плавно. Спина прямая. Сложила руки на коленях. И сидела. Молча.

Смотрела в окно. На пионы в вазе. На солнечный зайчик на полу.

Я не дышала. Кукла в моей руке стала мокрой от пота.

Флора повернула ко мне голову. Медленно. Её губы были слегка приоткрыты.

— Это… — голос сорвался, стал шёпотом. Она сглотнула. — Это я?

Я кивнула. Не смогла выговорить ни слова.

Флора поднялась. Подошла к скрытой полочке. Провела по ней пальцем — ни пылинки. Достала свою фарфоровую статуэтку — уродливую пастушку, которую я терпеть не могла. Поставила обратно. И вдруг засмеялась. Коротко, звонко, как девочка.

— Боги. Здесь даже эта дурацкая овечка выглядит… мило.

Флора обернулась ко мне. В её глазах не было каприза. Было изумление. И что-то ещё — лёгкость. Как будто с неё сняли тяжёлый, невидимый плащ.

— Лиззи! — крикнула она, не отрывая от меня взгляда. — Беги, позови мадам Леонору! И леди Клэр! Немедленно! Пусть видят!

И пока служанка бежала, Флора не переставала меня рассматривать. Как будто видела впервые.

— Как вы это сделали? — спросила она тихо. — Здесь всё то же. Та же мебель. Те же стены. Но всё… иначе.

— Я просто высвободила свет, — сказала я наконец. Мой голос прозвучал хрипло. — И убрала всё, что ему мешало.

Через полчаса комната наполнилась шумом, шелестом шёлков, густым облаком разных духов. Дамы щебетали, трогали ткани, примеряли кресло на себя. Старшая, мадам Леонора, с умными птичьими глазами, взяла меня за локоть.

— Дитя моё, вы должны ко мне заглянуть. У меня в гостиной — трагедия. Полная трагедия. Вы можете с трагедией справиться?

Я кивала, улыбалась, брала визитные карточки, ловя обрывки фраз: «…невероятный вкус…», «…совсем недорого, учитывая…», «…настоящая находка…»

Когда последняя гостья ушла, Флора сунула в руку кошелёк. Тяжёлый, тугой.

— Сверху, — сказала она коротко. — За пионы. И за то, что вы не стали со мной спорить про розовый бархат.

Дверь захлопнулась за спиной. Уличный воздух ударил в лицо — запах конского навоза, дыма из печей, чужой речи. Кошелёк впился в ладонь холодным металлическим бруском. В ушах ещё звенели восторженные голоса, на сетчатке отпечатались оценивающие взгляды. Они щекотали кожу под одеждой, как мурашки. То ли от холода, то ли от страха.

В кармане куртки оказалась забытая пуговица. Пальцы нашли её, перебирая гладкую пластмассу. Один десяток визиток. Два. Три. Каждая — тихий зов, новый обрывок чужой жизни, который теперь тянулся сюда, в этот переулок, ко мне.

Пальцы сжали пуговицу до боли. Шаг ускорился сам, застучал по булыжникам. В висках заколотило в такт: что дальше? что дальше? что дальше?

Спина прямая. Голова поднята. А в груди — пустота и звон, будто после долгого падения. Не падения. Взлёта. От которого тошнит.

Фонтан на новой площади плевался не водой, а радугой. Синие, лиловые, ядовито-зелёные струи били вверх с магическим шипением и пахли, как грозовой разряд после грозы — чистотой, в которой нет жизни. Я морщила нос, когда лёгкий удар в спину заставил вздрогнуть.

— Попала в точку, ясновидящая!

Запах ударил раньше, чем я обернулась — дорогие масла для бороды, сладковатый дымок дорогого табака и под всем этим, как база, — амбиции. Калеб стоял, загородив собой пол-фонтана, в новом камзоле цвета лесной тени. Серебряные застёжки ловили цветные вспышки и бросали их мне в глаза.

— Говорила же, у тебя глаз-алмаз, — он улыбнулся так, будто делился со мной великой тайной. — Теперь весь город только и шепчется: «Чудо в доме Флоры». У неё муж с прошлой недели домой стал приходить на полчаса раньше — любоваться, говорят, новым будуаром. Ты не ремеслом занимаешься, дорогая. Ты мир меняешь к лучшему. По одной комнате за раз.

Он взял меня под локоть — не как