Гостиница Три Посоха. Возвращение домой - Велена Князь

— Она пока не говорит.

— Ничего, слушать тоже полезно.

— Хорошо, Бартоломей.

Он кивнул, гордо выпрямился и растворился в воздухе.

Пухля и Шустрик спали в обнимку в корзинке у камина. Малыш прижимался к маме, а та заботливо вылизывала его во сне. Шустрик, кстати, уже пытался летать. Пока плохо получалось — он взлетал на полметра, смешно растопырив крылья, и тут же падал на подушку, беспомощно дрыгая лапками. Пухля ловила его в воздухе, ставила на место и строго пищала — мол, маленький ещё, не геройствуй.

Ночью я проснулась от того, что Стеша громко заплакала.

Колыбель стояла рядом с кроватью, и я протянула руку, чтобы укачать её, но вдруг замерла. Над колыбелью, прямо в воздухе, пульсировал фиолетовый огонёк. Маленький, размером с горошину, он висел неподвижно и светился в такт Стешиному плачу — то ярче, то тусклее.

— Людомир! — позвала я шёпотом, боясь пошевелиться.

Он спал, свернувшись на краю кровати, и не слышал. Я потрясла его за плечо.

— Людомир, проснись!

— Что? Что случилось? — он с трудом открыл глаза и не мог понять, что происходит.

— Смотри!

Я показала на огонёк. Людомир проследил взглядом за моей рукой, но ничего не увидел.

— Что?

— Там огонёк! Фиолетовый! Прямо над колыбелью!

— Ничего там нет, — он сел и протёр глаза. — Вася, тебе показалось.

— Я точно его видела!

Он встал, подошёл к колыбели, обошёл вокруг, заглянул под неё. Ничего.

— Чисто, — сказал он. — Никаких огоньков.

— Думаешь, я придумываю?

— Я тебе верю, родная, — он обнял меня. — Но сейчас там ничего нет. Может быть, тебе показалось? Всё-таки роды — это большой стресс для организма. Ты устала.

— Может быть, — нехотя согласилась я.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в саду. Старом, заброшенном, с высохшим фонтаном в центре и чёрными деревьями, на которых не было листьев. Небо было серым, низким, давящим, и откуда-то доносился детский плач.

Сначала мне показалось, что это плачет Стеша, и я тут же бросилась на звук.

На скамейке, увитой сухим плющом, сидела женщина. Молодая, красивая, с распущенными волосами. Я узнала её.

— Ефросинья? — спросила я, подходя ближе.

Она подняла голову. Глаза её были красными, опухшими, и по щекам текли слёзы.

— Ты пришла, — сказала она.

— Что случилось?

— Анфиса, — прошептала она. — Она предала меня.

— Как?

— Я любила его. Она знала. И всё равно…

Она замолчала, и плач усилился — теперь он шёл откуда-то из-за деревьев, из темноты.

Передо мной появилась другая женщина. Похожая на Ефросинью, но старше, с жёстким взглядом и седыми волосами.

— Ты забрала у меня всё! — прошипела она. — И я заберу у тебя самое дорогое!

Женщина шагнула вперёд, протянула руку, и тьма сгустилась вокруг неё, как плащ. Я хотела закричать, позвать на помощь, но не могла — голос пропал, слова застряли в горле.

Всё исчезло так же внезапно, как и появилось.

Я стояла в пустоте и вдруг услышала голос — тихий и злой.

— Ты думаешь, ты в безопасности? Думаешь, твоя дочь в безопасности?

— Кто ты? — спросила я.

— Ты знаешь, — ответил голос.

— Анфиса?

Я проснулась с криком.

Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Стеша спала в колыбели, тихо посапывая, и не просыпалась. Пухля и Шустрик лежали в корзинке у камина, свернувшись в общий клубок, и тоже спали. В комнате было тихо, спокойно, и только моё дыхание нарушало эту тишину.

Людомир сидел рядом на кровати, держал меня за руку, и лицо у него было встревоженное.

— Тебе что-то приснилось, — сказал он. — Ты кричала во сне. Я не мог тебя разбудить.

— Мне приснился кошмар, — пробормотала я, вытирая пот со лба. — Жуткий сон про Анфису…

Людомир молча меня выслушал, а потом крепко обнял и прижал к себе.

— Я рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось, я рядом.

Я кивнула, уткнувшись ему в плечо.

Но страх не уходил. Он сидел где-то глубоко, в самом низу живота, напоминая, что покой — это только лишь иллюзия.

Стеше исполнилось три недели.

Она постоянно требовала к себе внимание — громко, настойчиво, с такой интонацией, которая не оставляла сомнений: характер у неё будет ещё тот. Людомир, который раньше носился с моей беременностью, теперь бегал вокруг Стеши, как наседка.

— Она дышит? — спрашивал он, наклоняясь к колыбели.

— Дышит, — отвечала я, не отрываясь от книги.

— А не холодно ей? — он трогал её носик своим пальцем, проверяя температуру.

— Тепло.

— А не жарко? — он отодвигал одеяло.

— Людомир, отойди от ребёнка! — сказала я в пятый раз за час.

— Может, она проголодалась? — он уже бежал за бутылочкой.

— Она только что ела.

— Тогда, может, взять её на ручки?

— Людомир!

Он замирал, смотрел на меня виновато, потом снова наклонялся к Стеше.

— Она такая маленькая и беззащитная, — сказал он. — Как же её уберечь от всех напастей, которые скрывает этот мир?

— Родной, всё будет хорошо, перестань уже паниковать! — Я закатила глаза, а Пухля, сидевшая на подоконнике, вздохнула и отвернулась.

Шустрик тем временем носился по комнате, пытаясь поймать крысу, которая с трудом от него уворачивалась и громко ругалась. Пухля, услышав шум, спрыгнула с подоконника, поймала Шустрика за хвост, взяла в зубки и, сердито топая, отнесла в корзинку.

Лилит практически безвылазно занималась контентом, который сняла в экспедиции — монтировала видео, писала посты и подбирала музыку. Лёша при любом удобном случае пытался прийти ей на подмогу, но вот только ужасно стеснялся и постоянно краснел в её присутствии.

— Ты чего такой красный? — спросила Лилит, поднимая голову от ноутбука. — Не заболел? У нас тут, знаешь, бывают магические вирусы, они не лечатся обычными таблетками.

— Это… солнце, наверное, — сказал Лёша, хотя за окном шёл дождь, и солнца не было уже неделю.

— Солнце? — Лилит посмотрела в окно, потом на него, потом снова в окно.

— Или аллергия, — быстро добавил он. — На магическую пыль!

Лилит