Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

— Начнём? — сказал он без предисловий. — У меня мало времени.

Гильберт, ничуть не смущённый, протянул ему два чистых, уже переписанных каллиграфическим почерком экземпляра договора. Калеб взял свой, начал читать. Его лицо сначала выразило лёгкое презрение, потом недоумение, потом… раздражённое уважение. Он уловил разницу между моим детским ультиматумом и этим железобетонным документом.

— Пятнадцать процентов? — он фыркнул, глядя на меня. — Щедро.

— Соразмерно, — парировал нотариус, не глядя на него, поправляя чернильницу. — С учётом гарантированного минимального объёма заказов в год. Без этого пункта — дисбаланс. Параграф 44 Кодекса торговых отношений.

Калеб сжал губы. Пробежал глазами дальше.

— Выбор поставщика… остаётся за мастером, — прочёл он. Его пальцы сжали пергамент. Он явно рассчитывал на свою монополию и накрутку цен.

— Естественно, — кивнул Гильберт. — Иначе это не договор агента, а договор купли-продажи с принудительным ассортиментом. Что, замечу, требует совсем иной регистрации и уплаты дополнительных сборов. Вам оно надо?

Калеб посмотрел на нотариуса, потом на меня. В его взгляде читалась яростная внутренняя борьба. С одной стороны — желание хлопнуть дверью. С другой — понимание, что этот странный, упрямый человек с его внезапной юридической подкованностью может принести больше выгоды, чем десяток покорных ремесленников. И что расторгать с ним отношения сейчас — глупо.

— Ладно, — выдохнул он наконец, откидываясь на спинку стула. — Подписываем.

Нотариус молча пододвинул ему перо. Калеб расписался быстрым, размашистым росчерком, поставил свою личную печать. Потом протянул перо мне.

Я взяла его. Перо было тяжёлым, холодным. Я обмакнула его в чернильницу, стараясь, чтобы рука не дрогнула. На чистом поле внизу документа вывела: «Анастасия Светлоручка». Мой первый настоящий автограф в этом мире. Чернила легли ровно, чуть поблёскивая.

Гильберт взял оба экземпляра, аккуратно промокнул подписи специальным мелким песком, запечатал их сургучом с оттиском своего нотариального знака — скрещённых пера и свитка. Звук, с которым он прижал печать, был негромким, но значительным. Как щелчок замка на двери в новую жизнь.

— Договор в силе. Копии у сторон, — объявил он, вручая нам по документу. — При возникновении споров — руководствуйтесь текстом. А не эмоциями.

Калеб встал, сунул свой экземпляр во внутренний карман камзола.

— До связи, мастерица, — бросил он мне через плечо, и в его голосе снова зазвучали привычные лёгкие нотки. Делёк был сделан, игра продолжалась. — Жду первых заказов по новым правилам.

Он вышел, оставив после себя лёгкий шлейф дорогого табака и неразделённых амбиций.

Я осталась сидеть, сжимая в руках свой экземпляр договора. Бумага была тёплой от моего дыхания. Я провела пальцем по сургучной печати, по ровным строчкам. Это была не победа. Это был паритет. Почва под ногами, наконец-то переставшая быть зыбкой.

Нотариус что-то писал, не обращая на меня внимания. Я встала, кивнула.

— Благодарю вас.

Он махнул рукой, не глядя.

— Следующий!

Я вышла на улицу Судебных Колоколов. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Я развернула договор, ещё раз посмотрела на свою подпись. Кривоватую, но свою. Потом сунула бумагу во внутренний карман платья, прямо у сердца.

Под ногами заскрежетали камни мостовой. Звук был твёрдым, надёжным. Теперь у меня был не просто дом, мастерская и странный зверёк. Теперь у меня был документ, который говорил: я здесь не понарошку. Я — Анастасия Светлоручка. И со мной договариваются на моих условиях. Маленьких, скромных, но моих.

Уголки губ сами потянулись вверх. Пыльник дома точно одобрит. Особенно если принести ему в честь такого события что-нибудь вкусненькое. Например, кусочек копчёной рыбы. С него, с его кошачье-крапчатоухового величества, и начнётся праздник.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, уколола палец иглой. На пороге стоял человек в потёртом, но безупречно чистом камзоле. Его глаза, маленькие и острые, сразу принялись оценивать каждую щель в полу, каждый гвоздик в стене, переводя моё имущество в медяки. Синьор Альдо. Пыльник на верстаке замер, уши-локаторы развернулись в его сторону. Зверёк фыркнул, спрыгнул и юркнул под стол, шерсть вздыбилась вдоль хребта.

— Мастерица Светлоручка? — голос был сухим, без интонаций.

— Я, — ответила я, сунув уколотый палец в рот. Медный привкус крови смешался со внезапной нервозностью.

— Кабинет. Требуется кабинет, — он выдохнул, будто эти слова стоили ему денег. — Чтобы выглядело достойно. Но дёшево. Очень дёшево.

Он шагнул внутрь. И что-то вошло с ним. Не холод, не тень. Ощущение липкой, цепкой скупости. Воздух стал гуще, будто в нём теперь плавали невидимые монетные чешуйки. Мои ладони вспотели. Под столом раздалось тихое, неодобрительное шипение. Я потеребила край фартука, стараясь не вытирать руки.

Я попыталась улыбнуться. Мышцы щёк напряглись неестественно.

— Рада помочь. Расскажите, что вас не устраивает в нынешнем...

— Всё, — отрезал он. — Темно. Неудобно. Деньги на ремонт уже потрачены. Бессмысленно. Но надо. Для вида.

Он выдержал паузу, изучая моё лицо, ища слабину. Его взгляд скользнул по моим простым табуретам, по коробке с обрезками — высчитывал себестоимость моего быта.

— Ваш прайс, мастерица. С учётом... моих обстоятельств.

Под «обстоятельствами» явно понималась пустота кошелька, которую он возвёл в жизненное кредо. Профессиональный зуд зашевелился у меня в пальцах — интересно, что там за катастрофа. Но инстинкт кричал: «Беги!». Под столом Пыльник чихнул — на этот раз от явного отвращения. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль вернула чёткость.

Но в кошельке гулял ветер. Аренда, материалы для учеников, зарплата Тилли. Отказаться от платного заказа сейчас — роскошь, которую я не могла себе позволить. Я сделала глоток воздуха, пахнущего теперь его старой шерстью и моей пылью.

— Могу сделать эконом-вариант, — сказала я, и голос прозвучал чужим, слишком громким в тишине мастерской. — Из добротных, но недорогих материалов. Оптимизация пространства...

— Оптимизация, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя его слишком жирным. Он покрутил головой, костяшки хрустнули. — Ладно. Осмотр завтра. Но каждый гвоздь — по смете. Каждый. Гвоздь.

Он кивнул, развернулся и вышел, не хлопнув дверью, а прикрыв её с тихим, экономным щелчком. Ощущение осталось — будто кто-то вытер полы уксусом и пыль смахнул в угол, чтобы не тратить силы на полную уборку. Я глубоко вдохнула, подошла к окну, распахнула его настежь. Осенний воздух ворвался внутрь, холодный и резкий, смывая липкость. Я высунулась, втягивая его в лёгкие, пока