Я обязательно вернусь. Книга 3.2 - Нора Ольвич

И снова коридоры и мрамор лестниц. Светлые демонстрационные залы, что расположились недалеко от мастерских, встречали нас манекенами и высокими, светлыми окнами. Я сняла верхнюю накидку, оставшись только в сарафане и шёлковой блузе, украшенной на рукавах золотом рисунка. Ловила на себе любопытные взгляды.

Разглядывала манекены, наряды. Мода испанских сеньор, тяжёлая и фундаментальная, она будто заменяла и дополняла в этом веке земное притяжение. Не хочу такое носить. Хм. В стороне нашла неплохой наряд, скромный на первый взгляд. Попросила его примерку. По лицу благородной синьоры Анны увидела, что подтвердила её подозрения.

Хорошо, что она приходит к своим выводам постепенно. Посмотрела на себя в металлический прообраз зеркала. Поймала изумлённый взгляд княжны Анжелик, привыкшей видеть своё отражение в зеркалах хорошего качества. Девочка тактично промолчала. А я взяла этот момент на заметку.

Лёгкий жаккардовый шёлк красиво ложился в складках на юбки серыми и сине-голубыми тонами. Ткань была превосходного качества и весьма дорогой. Попросила не затягивать сильно пластины корсет. Не захотела крепить жёсткий воротник, что жерновом ложился вокруг шеи. Под наряд на плечи и декольте накинула дорогой палантин из кружев ручной работы. Сверху мне одели жакет в тон, с большим вырезом каре, вышитая вставка встала на место, её закрепили булавками, кружево красиво закрыло плечи и декольте, ложась естественными складками. Нити жемчуга. Дорогие перчатки. Анна наблюдала. Хорошо. В этом, вероятно, я поеду домой. В таком же стиле всё выбрали для Анжелик. Далее гардероб пополнили домашние платья и многочисленное бельё.

Присев на диван, попросив грифель и большие листы бумаги, разглядывала образцы ткани, что большими квадратами лежали на столе, сняв перчатки, я стала вычерчивать модели, которые хотела бы видеть на себе и Анжелик. Номеровала ткани, объясняя всё мастерице. Увлекаясь, всё больше, уже не замечала, как взор всех прикован к моим рукам. Как Анна смахнула слезу. И Анжелик хмурым взглядом просит идеальную тишину, шепча что-то на ухо маркизе. Время, я его не замечала. Меня прорвало. Это была практически коллекция. Безумно дорогая. Русские лёгкие сарафаны я объединяла с испанскими пышными нарядами.

В какой-то момент почувствовала усталость, но и в то же время полное удовлетворение.

Разложив всё на столе, объясняла мастерам, что хочу увидеть в итоге на себе и своей двоюродной сестре.

— Княжна, возможно, какао, приободрит вас?

Тихий, задумчивый голос прервал меня.

— Было бы очень здорово, синьора маркиза, и маленький эклер со сливками.

Я улыбнулась. Мой французский был тоже не идеален. Но тут был важнее смысл сказанного.

Тихий вздох. Её.

— Вы приняли уже истинную веру, княжна?

Мы всё же перешли на французский язык.

— Да, мадам. На воскресной мессе, на судне, я стала княжной Кристин Аими Изабелл д' Арагонна, приняв католичество, согласно последней воле княгини Каталины.

Мать и дочь — Анна и Элеонор вздрогнули, как от удара. Вероятно, они не знали. Для Анны всё стало вставать на свои места.

— В Париже я прошла катехизацию, имея своим наставником короля Франциска, по сути, он мой крёстный отец, мадам.

Картина маслом уже полностью предстала перед маркизой. Её маленькая ножка в волнении отстукивала знакомый мотив. Она была взволнована. Очень. А я не готова была всё рассказать сейчас. Я не смогу ей рассказать, как Он воспользовался её образом, открыв передо мной медальон. Никогда.

— Принятие истинной веры, это всё равно, что день рождения, княжна. Вы примете от меня это в дар?

Она сняла тёмный шёлк с подставки, и нашему взору предстали две карнавальные маски. Безумно красивые и очень дорогие. По сути, ювелирное украшение в ажурном серебре и прекрасных сапфирах.

Эти слова, я их уже слышала. Когда-то в таверне «Три луны», в памяти возникли два молодых человека, один из которых протягивал руку помощи другому.

Что-то сдавило грудь.

— Почту за честь, мадам.

Мой шёпот. Мгновение. И я уже в объятиях. Её. Сжала с силой тонкую талию женщины.

— Прости. Так надо.

— Люблю тебя. Любой, девочка моя.

Франция. Париж. Лувр.

«— Она никогда больше не увидит Флоренцию».

Молодая женщина склонилась над книгой, которая описывала историю королей Франков. Строчки в старинной рукописи скользили у неё перед глазами. Она силилась что-то понять, но текст порой был невнятным, и смысл его ускользал от неё. Чужой язык, чужая страна, она так и не успела стать родной. За столько лет.

Мысленно Екатерина была в далёком прошлом.

Аббатиса д' Мюрат, её крёстная мать, настоятельница бенедиктинского монастыря дела Мюрат, как часто она встаёт в памяти. Умная и такая чуткая. Как многому она её научила. Познание высших материй на службах, когда душа возносилась, словно к небесам, под пение послушниц. Екатерине нравилось участвовать в них. Для неё монастырь стал самым спокойным местом в таком несовершенном мире. Именно здесь девочки, сироты из богатых домов Флоренции, получали воспитание в лучших христианских традициях. Воспоминания об их пении до сих пор бередят душу.

Склоняясь над вышивками, они всё чаще доверяли друг другу тайны.

Она могла хранить тайны — чужие, а ещё лучше — свои. Как много их было. Как много их ест и сейчас.

Ещё малышкой она хорошо усвоила урок детства: «- нужно хранить выдержку и хладнокровие, ни одним движением тела, ни одним взглядом, я не могу выдать ту или иную тайну своего рода, выдать себя».

Юная, и такая любящая Джиневра, одна из немногочисленных оставшихся в живых, когда-то Медичи. Её сын, возможный наследник когда-то великого рода. Благородный синьор Арман, его так вовремя удалось передать отцу, никому особо не известному флорентинцу, а после спрятать на долгие годы. Немногие были посвящены в эту тайну. Испытания — когда ей пришлось ждать вердикта церковного собора. Весь этот бред не заслуживает даже пары страниц в летоисчислении, а ведь это месяцы её жизни. Потомки… поймут ли они её.

Восстание и Гражданская война. С самого рождения юная герцогиня Флорентийская — Екатерина Медичи была заложницей политических интриг. Именно её восставшие хотели забрать из монастыря и бросить на использование в бордель, когда ей было всего десять лет.

«— смерть Медичи», — кричала разъярённая толпа.

Она остригла волосы и надела грубые одежды монахини. Она соврала, сказав толпе, что приняла постриг.

Только её здравый разум и изворотливый ум помог ей остаться в живых в этой ужасной ситуации. Воспоминания. Именно тогда