Шестеренки и заклинания - Адриен Тома
С этим она развернулась, рывком открыла дверь и захлопнула ее за собой. Сирус снова опустился на подушку и глубоко расстроенно вздохнул. Квинт вылез из-под кровати и вспрыгнул под бок к хозяину. Он потерся о его физиономию и промурлыкал:
— А знаешь, она не так уж неправа.
— Ой нет, и ты тоже? — проворчал Сирус.
— Хозяин, я прекрасно понимаю, что ты сделал все возможное, чтобы обеспечить нам безопасность, — признал, успокаивая его, кот. — Но вообрази себя на месте этой девочки: она теряет сознание посреди Академии, места, которое хорошо ей знакомо и которое она считает своим жилищем, причем сразу после неудачной попытки похищения — событие устрашающее, согласись, — и просыпается...
— В незнакомом окружении, не зная, как она туда попала, и не имея ни малейшего представления о том, что происходит, я знаю, я понял! — воскликнул Сирус. — А у меня разве был выбор! Я ведь точно не собираюсь извиняться, что спас ей жизнь, правильно?
— Ты мог бы ей сказать, что сожалеешь о том, что заставил ее волноваться?— предложил фамильяр. — Начать с этого...
— Мне некогда возиться с ее душевными состояниями! Я действовал самым подходящим, разумным и эффективным образом из возможных — и для нее, и для себя. Если эта ржавая щетка не может разобраться в себе, тем хуже для нее!
Квинт предпочел не продолжать, и Сирус отправился одеваться. Ложась спать, он не снял ни брюк, ни рубашки; разгладив как мог ткань, он надел остальную ученическую форму: красный жилет, темные ботинки и серый пиджак с гербом Академии. Накануне он не успел ничего собрать — едва заскочил в свою комнату, чтобы прихватить кошелек с золотом и старый, плохо заточенный товкийский кинжал, который его брат Атанас как-то прислал ему в качестве ножа для писем.
Он заткнул кинжал за пояс и спрятал его под жилетом. Затем он осмотрелся перед помутневшим, тронутым ржавчиной зеркалом, которое было привинчено к двери спальни. Так не пойдет. Его слишком просто узнать.
Тогда он скользнул в Эфирный Поток и произнес несколько иллюзорных формул. Тотчас же с его брюк и пиджака пропали отлив и цвет, сменившись грубой текстурой выцветшего коричневого окраса. Алый шелк жилета преобразился в пушистую зеленую шерсть, белая рубашка стала бежевой, а кожаные ботинки потускнели, словно он носил их не снимая уже десять лет.
Волшебник изучил свое отражение и сощурился: стало лучше, но все равно недостаточно хорошо. Еще несколько формул, и его черные волосы приобрели медный оттенок, а бледная кожа покрылась веснушками. Он заколебался, не отрастить ли ему бородку, как он иногда делал, пытаясь соблазнить девушек старше себя, но в конце концов отказался от этой затеи. Это слишком хлопотно: не хотелось тратить время на расчесывание.
Под конец Сирус отправил в карман жилета золотые очки — без них он в двух шагах ничего не видел, зато в пенсне был слишком узнаваем, чтобы рисковать носить его в центре бедного квартала.
Удовлетворившись наконец своим внешним видом, он открыл дверь комнаты и спустился по скрипучей лестнице в общий зал трактира «Две цапли». Сирус не смог сдержать улыбки: он обожал это место. Низкий балочный потолок, побеленные стены, огромный камин, в котором каждый вечер кипело не менее трех горшков вкуснейшего тушеного мяса, разномастные столы и стулья, висящие на стенах щиты с эмблемами, оставшиеся от рыцарей давно забытых времен... С прошлого года эта таверна превратилась в его тайное логово, его убежище, куда он приходил позаниматься за горячим сидром, когда уже не мог выносить волнения одноклассников перед экзаменами, где с мимолетными знакомцами слушал музыкантов и сказочников, когда давящая обстановка Академии становилась окончательно невыносимой, где укрывался, когда жаждал немного свободной жизни и радостей...
Он никогда не брал с собой одноклассников — поголовно слишком боязливых, чтобы осмеливаться нарушить правила, запрещающие выходить за пределы школы. Да оно и к лучшему: если бы кто-то заметил его исчезновение (несмотря на весьма натуральные иллюзии, которые он оставлял за себя), никто не смог бы его выдать. Квинт, напротив, неизменно ему сопутствовал: фамильяры и их хозяева болезненно переносили слишком большое удаление друг от друга, так что здоровенный котяра пользовался случаем погонять мышей в соседних переулках или пофлиртовать с местными кисками.
Каждый раз Сирус рядился в разные иллюзии: то он был невысоким, пухлым, лысым мужчинкой, то худым дылдой с острым носом и светлыми волосами, то суроволицым здоровяком: никто не знал, как он выглядит на самом деле. Никому — ни в Академии, ни в «Двух цаплях», — не было известно, что Сирус Ворокл часто посещает это заведение. Здесь находилась единственная его спокойная гавань, единственное отступление от строгой программы обучения эзотерике, которой он следовал в Академии, единственное бунтарство, что он себе позволял.
Накануне вечером, измотанный и в шоке от произошедшего, Сирус не стал наводить иллюзий. Он ограничился простеньким заклинанием дезориентации на трактирщика, поднявшегося среди ночи, чтобы впустить его: тот в замешательстве не задал ни малейшего вопроса ни об их униформе, ни о спящем на руках коте, ни о беспамятной девочке, которую он левитировал за собой. Поутру хозяин совсем позабыл, что сдал две комнаты посреди ночи, — и списал это на усталость.
Сирус нашел механистку сидящей за небольшим круглым столиком рядом с огромным камином. Глаза девочки сверкнули, стоило ему переступить порог залы, поэтому он счел за благо остановиться у стойки и заказать завтрак. Трактирщик — добродушный толстяк, жирный и лоснящийся, словно вырезанный из сырной головы, — что-то пробурчал в ответ на его просьбу, сунул в карман шесть экю, которые вручил ему Сирус, и враскачку направился на кухню, чтобы гаркнуть распоряжения своим поварятам. Как и ожидалось, никаких вопросов не последовало.
Эзотерик присоединился к технологине, занимавшейся тем,