Изощрённые убийства. Щель - Юсси Адлер-Ольсен
— Я?! — Он попытался возразить, но дикая боль в голени мешала говорить, да и взгляд, которым смерил его комиссар, показался ему на редкость интригующим. — Это неправда, я... — И снова этот взгляд. Теплый, мягкий и…
— Вы принесли деньги, но, отдав их, передумали. Вы нейтрализовали шантажиста разрядом электрошокера — очевидно, после непродолжительной борьбы. Именно поэтому на приборе остались отпечатки пальцев вас обоих. Затем вы увидели оставленный им на столе список, и у вас сдали нервы. Убийц часто мучает совесть, и в вашем случае это вполне понятно. Вы решили принять смертельную дозу снотворного. Возможно, вы испугались, что о вашей тайне знает кто-то еще, и почувствовали, что кольцо сжимается. Наша версия такова: вы приняли таблетки и уселись в свое парикмахерское кресло, включив сушуар. Стуре подтвердил, что в этом кресле вы всегда чувствовали себя в максимальной безопасности. Но дальше происходит самое гнусное, что доказывает всю низость вашей натуры: в последний момент вы снова передумали. Самоубийцы часто так делают. Вы не просто чудовище, Йенс, вы еще и трус.
Франсуа посмотрел на Стуре, но тот лишь сидел, уставившись в пол. Почему он молчит, почему не защищает его? Неужели между Стуре и этим полицейским что-то есть?
— Вы встали, — продолжал этот брутальный красавчик в кожаной куртке. — Вытащили из кармана Ларса Хвиллинга Хансена его бумажник со своими двадцатью пятью тысячами — так вы вернули деньги и забрали документы, по которым в случае обнаружения тела могли бы установить его личность. Затем вы усадили парализованного Хансена в кресло и связали его собственной одеждой. И наконец, преспокойно ушли, прекрасно зная, что у бедолаги с разбитым затылком и тяжелейшими поражениями от электрошокера нет ни единого шанса выжить под раскаленным колпаком сушуара.
«Господи всемогущий, как же хорошо у него подвешен язык», — подумал Франсуа. Это даже заводило.
Комиссар сурово посмотрел на него. — Ваш план состоял в том, чтобы поймать такси до ближайшей больницы, сделать промывание желудка, а затем за время пасхальных праздников незаметно избавиться от трупа. И если бы не машина, сбившая вас, когда вы внезапно вывалились на дорогу, ваш дьявольский план сработал бы безупречно.
«Ух, как распетушился, до чего же хорош! Но в суде он с этой версией с треском провалится», — подумал Франсуа, живо представив себе всю картину. Он сам на скамье подсудимых, а этот великолепный, породистый самец дает показания за трибуной свидетеля. Готовый сценарий для Голливуда.
Взгляд полицейского стал ледяным. — Вы хоть представляете, какой шок испытала ваша ассистентка Николетт, когда сегодня утром после праздников открыла салон и обнаружила труп Ларса Хвиллинга Хансена с обуглившейся головой и раздувшимся до предела телом? Впрочем, на Николетт вам, очевидно, плевать.
В этот момент в палату вошел постовой полицейский. Комиссар кивнул ему и снова повернулся к Франсуа.
— Ну что ж, Йенс Сёренсен. Мне редко доводится испытывать искреннюю радость от того, что я сейчас сделаю. Но в этот раз я с огромным удовольствием подведу итог всей этой истории: Йенс Сёренсен, сейчас двенадцать часов тридцать две минуты, и вы арестованы.
Щель
«Боже мой, веселее, народнее и праздничнее уже некуда», — подумал детектив криминальной полиции Бернд о вчерашнем концерте. Добропорядочные обыватели оторвались по полной. Приличные дамы скакали как мартовские зайцы в синем свете прожекторов, пока их мужья глушили пиво, хмелея от умопомрачительных шпилек и двигающихся в такт икр Кэнди Далфер. Это был джаз, переходящий в фанк, и фанк, переходящий в джаз.
«Зачем нужен Нью-Йорк, если в Люнене всё то же самое?» — всегда говорил он. Дети уже ходили в школу Леошуле, жена работала на пятом этаже ратуши, так что уезжать они никуда не собирались, хоть его работа и находилась в Дортмунде — в пятидесяти минутах езды по автобану, если стоять в пробках.
Он как раз пытался избавиться от похмелья после вчерашнего пшеничного пива, когда зазвонил телефон. Это была дежурная часть в Дортмунде. Он взглянул на будильник: было 06:35, и сообщение в трубке оказалось предельно простым: утреннему дорожному движению придется обойтись без детектива Бернда Шмидта, потому что на этот раз работа ждала его всего в шестистах метрах от дома. В конце Боркер-штрассе. Два пожилых человека с перерезанным горлом.
— Патрульная машина уже на месте, — сообщил дежурный. — Супруги, которые нашли тела, просто сами не свои от ужаса.
Убийство — так они сказали! Если не считать того сомнительного случая с наездом на пешехода, в Люнене уже много лет не совершалось столь жестоких преступлений.
Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие — их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало — об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице — четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.
Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.
Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в