Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Сбегает, паршивец?

– Отовсюду. Три учреждения уже под внеочередные проверки подвел.

– Но из вашего приемника не сбегает, – заметил Богомаз.

– Говорит, что незачем, ему у нас нравится. Прощаясь, каждый раз обещает вернуться. – Катерина глянула на часы и заторопилась: – Ой, опаздываю!

– Пошли вместе, – предложил Богомаз, – со мной бить не будут.

Оказалось, что она не опоздала. В ожидании хозяйки квартиры малолетний Штукин уплетал пожертвованную тушенку, облизывая толстенькие пальчики. Круглый и низенький, он рос не в высоту, как все нормальные люди, а в ширину. При этом отличался отменной ловкостью и изворотливостью.

Достаточно сказать, что за руку Штукина ни разу не ловили… или ловили, но он умел так поддать слезы и надавить на жалость, что его отпускали, еще и накормив. Может, поэтому он и был такой круглый.

Войдя в кабинет, Григорий Александрович сразу скрылся в подходящий угол, а Штукин увидел Введенскую и обрадовался ей как родной.

– Вася, ты опять за свое?

– Я?! Да ни в жисть!

– А кто снова сбежал? Тебя же в Рузу направляли, там-то что не так?

Парень закатил глазки, черные, с синеватыми белками:

– Что вы, это же Руза! Место царское, люди добрые.

– Сбежал зачем?

– Так поделать ничего не могу, Катерина Сергеевна! Такая у меня охота к перемене мест, такой я воробей вольный…

Введенская глянула на часы и завершила его мысль:

– …куда хочу – туда лечу. Это все понятно, а с квартирой то?

– Какой квартирой?

– А в Луковом переулке, дом шесть.

– Не я это, – твердо заявил Штукин. – Как на духу, Катерина Сергеевна, я ни-ни!

– Смотри, вот сейчас хозяйка придет.

– А пусть приходит! Правда – она всегда торжествует, я в это крепко верю.

– Я тоже, – согласилась Введенская, доставая платок, – дай руки вытру, смотри, весь измазался.

– У меня свой, – важно заявил Штукин и принялся шарить жирными руками по карманам.

Появился Полозов с «подсадными», причем крайне неудачными.

Один был лопоухий рыжеватый пацан, намного старше Штукина, в спортивной курточке и в шароварах. Он что-то толковал о том, что у него горло и кашель, поэтому он не в школе. А мяч под мышкой – «ничего, не считается». Вторая «подсадная» фигура вообще не подходила – ни по полу, ни по возрасту. Это была девчонка, хотя и в штанах, точнее спецовке. Когда она вошла, показалось, что ей лет двенадцать, а когда по-хозяйски выбрала стул и плюхнулась в него нога на ногу, стало ясно, что лет четырнадцать. Она заговорила, нарочито растягивая гласные, – и тут даже привычную Катерину передернуло. Ну в точности манерная перезрелая финтифлюшка, из тех, что с мамашами-домохозяйками отдыхают в Гаграх от зимнего безделья.

– И что делать на-а-адо?

– Сидеть и молчать, – кратко ответил Полозов, усаживая первого «подсадного».

Тот вертелся и причесывался, будто готовился к съемке для фото.

Вдруг Катерина краем глаза уловила, что Штукин что-то не то делает. Точнее, ничего не делает. Обычно мальчишка ни секунды не сидел спокойно, какие-то байки-анекдотики травил, а тут сидел как вкопанный. Мало того – пребывал точно в напряжении. И лицо у него было не блином, как обычно, а вытянулось.

Катерина как бы невзначай повернулась – точно, «заморозился» пацан, и определенно таращился на девчонку. Она сама пригляделась к ней. Ну и чудо! Неприятная особа. Белобрысая, ресницы и брови темные, глаза серые и наглые, нос кверху, рот широкий. И дело даже не в том, что далеко не красавица, было в ней что-то наигранное, препротивное и ужасно взрослое. Оно понятно, что после войны все дети взрослые. Только одни взрослые потому, что окопы рыли, снаряды в три смены вытачивали, а другие – потому что несколько лет могли делать что угодно, ничего не опасаясь, так как по рукам некому было дать.

Катерина себя одернула: «Отставить ненужные мысли, стыдно!» А тут как раз очень кстати позвонил дежурный и сообщил о приходе ожидаемой хозяйки.

Рассадили ребят, впустили женщину – она оказалась дородной, но вполне приятной дамой: недешевое пальто, под ним платье с крупными цветами, шляпка на высокой прическе. Пока Полозов объяснял, что от нее требуется, предупреждал об ответственности, она расписывалась, слушала, кивала, но потом предупредила:

– У меня никакой памяти на лица!

– Не беда, – успокоил ее Полозов. – Не узнаете – просто скажете, что не узнаёте. Итак?

Катерина стояла у окна со скучающим видом – вроде она тут лишь для галочки и порядка. Богомаз – тот вообще окопался, скрылся куда-то за полки, заваленные делами, его и не видно. Интересно, что замышляет? Введенская этого человека знала лет двести, причем даже лучше, чем собственного мужа. Он явно наблюдал за происходящим, но не для того, чтобы что-то понять, а как будто был доволен, словно все шло так, как и задумано.

«Занятно», – подумала Катерина, продолжая одним глазом «считать ворон», а другим – наблюдать.

Рыжий с мячом – ну тут понятно. Просто мальчишка с улицы, просто прогулял уроки – может, у них какое-то первенство любителей футбола. Пожалуй, в милиции впервые и воспринимает все как приключение. Ерзает, вертит головой, но не потому, что нервничает, а просто интересно. Или переживает, что где-то его с мячом ждут не дождутся?

А вот эти двое… Девчонка сидела спокойно. Слишком спокойно. Спецовка на ней как на ученице ремесленного училища, но удачно подогнана. И ботиночки не форменные, а американские, на толстой ребристой подошве. И все-таки главное – это спокойствие. Нормальные дети себя так не ведут, не сидят в милиции так высокомерно, по-барски. Хотя и не нога на ногу (Полозов запретил), но как будто в ресторане в ожидании недотепы-халдея. И смотрела она мимо всех, точно она тут одна.

И очень странно, что Штукин теперь сидит смирно. Обычно его не заткнешь, он болтливый мальчонка, а тут молчит, глаза свои чернющие вылупил, ручки нарочито на коленках, да еще и ладошками вверх – вот, мол, какой я, душа нараспашку.

«А может, просто устал? Тушенки наелся и разморило? Может, не ел давно и теперь впадает в спячку, как медвежонок». И тут же Катерина вспомнила: да нет, он после еды еще более заводной. Заправится каким-нибудь борщом – и с новыми силами бедокурить. А еще казалось, что Штукин смотрит прямо перед собой исключительно ради того, чтобы ненароком не глянуть на девчонку.

Между тем потерпевшая все смотрела и сомневалась. То подойдет поближе, то отойдет подальше, то наклонит голову туда, то сюда. Наконец она