Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Слушаю вас, – мягко подбодрил ее Полозов, – похож кто-то?

– Лиц я не запоминаю, – нервно сказала женщина, – и потом, я испугалась, а он еще такую рожу скроил.

– Какую?

– Да что я, как я вам покажу! И вообще, мычал и руками махал, я на руки больше смотрела.

– Значит, никого не узнаёте? – уточнил еще раз Макарыч.

Женщина покачала головой:

– Нет. Да и зря все это, ведь почти ничего не пропало.

Вдруг из-за полок Богомаз резко спросил:

– Что значит «почти»?

Женщина от неожиданности переполошилась, залепетала:

– Безделушку не могу найти. На комоде пылилась. Но это же пустяки, чего вам?

– Момент! – прервал ее Богомаз, вышел из своей «засады» и чуть не ручки к сердцу прижимал, рассыпавшись в извинениях: – Простите, товарищи, мы буквально на пару минут. – Ухватив забывчивую даму под локоток, он увлек ее из кабинета.

Полозов, заметно помрачневший, распорядился:

– Ждем.

Катерина смотрела в окно, но замечала все: как Макарыч, чуть слышно поскрипывая зубами, заполняет «шапку» протокола, что из младших граждан только один ведет себя естественно – ерзает и подпрыгивает на стуле, – а двое других сидят как прилежные детки в лубочном кино. Прошла не пара минут, а где-то с четверть часа. Вернулись и Мария Ивановна, уже заметно успокоившаяся, и Богомаз, чем-то чрезвычайно довольный. Позволил женщине продолжать, и она сказала:

– Извините, товарищ начальник. Не узнаю.

Полозов растянул губы в резиновой улыбке:

– И нечего вам извиняться. Это чрезвычайно хорошо, когда в одной комнате одни честные люди собрались. Правда, ребята?

Рыжик с мячом прыснул, Штукин хихикнул, девица никак не отреагировала – мол, не смешно ей.

Полозов пригласил женщину расписаться, она подошла к столу, доставая очки из сумки, пододвинула бумагу, бегло, невнимательно прочитала, взяла перо. Тут девчонка зевнула, сняла с головы свой огромный берет, встряхнула волосами (светлые, стриженные до подбородка, красивые, густые, вьются), а потом обратно нахлобучила берет, у которого откуда-то взялся козырек.

– Готово, – сказала женщина, поставила перо обратно в стойку, мельком глянула в сторону ребят, поджала губы, но тотчас улыбнулась.

А ручки Штукинские как-то поджались, собрались в горсть, палец большой скрылся внутрь, глаза как шары запрыгали. Но только на мгновение. Секунда – и снова сидит круглый колобок, ручки на коленочках, глазки до`лу.

Полозов, который внимательно подписывал женщине пропуск на выход, спросил:

– Что-то вспомнили, Мария Ивановна?

– Да нет, – ответила она, принимая бумагу, – вот если бы у этой егозы брательник был, то, может, и похоже. Позвольте идти?

– Я провожу, – кивнул Полозов и отправился вместе с ней.

В кабинете повисла тишина. Мальчишка с мячом заерзал, закрутил головой – мол, все уже? Можно бежать? Штукин все корчил из себя примерного, девчонка поправила берет, снова зевнула, теперь прикрываясь ладошкой – грубоватой, с коротко обрубленными ногтями.

– Благодарю за службу, ребята, – сказал Богомаз, – бывайте здоровы и до новых встреч. Не дай бог, конечно.

Штукин льстиво хихикнул, мальчишка с мячом расплылся в улыбке, встал, девчонка высокомерно оправила свои «туалеты». Они пошли к двери, и только тогда Богомаз добавил:

– Лизавета, ты почему не на занятиях?

– В поликлинику ходила, – спокойно пояснила она. – Спина болит и бок. Есть больничный.

– Отлежала? – шутливо спросил Гриша.

Нахалка с серьезным видом посоветовала:

– Не судите о людях по себе. Крайне вредно.

– Правда твоя, – согласился подполковник и добавил: – свободна. Папе привет передавай.

– Передам, – снисходительно пообещала она.

Ребята вышли, а вместо них появился Полозов и поманил Штукина:

– Пойдем, вещички заберешь.

Штукин, хлопая ресницами, спросил:

– А я разве не свободный?

– Пока нет, ты наш любимый и постоянный гость. Айда, не задерживай!

Они вышли.

– Ну и я, что ли, пойду, – сказал Богомаз.

– Иди, – разрешила Катерина и добавила: – Между прочим, что это все было? Что-то замышляешь?

– А! Ерунда всякая.

– Ерунда, значит. А что за безделушка, что-то ищешь?

Богомаз отмахнулся пухлой рукой:

– Да не бери в голову.

Но от Катерины так просто не отмахаться:

– А что за чудо в кепке?

– Лиза.

– И кто у Лизы папа? – терпеливо продолжала Введенская.

– Папа у Лизы Савушкин, Лев Давыдович.

– Я его должна знать?

– Будь ты руководством с бездомными подчиненными, то знала бы. Ведает распределением жилплощади в городе, – вздохнув, ответил Гриша.

Катерина присвистнула:

– А Макарыч с ней так непочтительно. Не видать вам улучшений.

Гриша, уже посчитав разговор оконченным и торопясь в буфет, объяснил:

– Лично я своих обеспечил, а мне и на восьми метрах неплохо.

– Восемь метров. Везунчик, – вздохнула она.

Богомаз попрощался и ушел. Вернулись Полозов и Штукин, последний уже с вещами на выход.

– Поехали, – позвала Введенская, – Яша тебя заждался.

…А Григорий Александрович сделал отметку еще на одном фото – Панталоне с кошельком размером с мешок, инвентарный номер ГГ‐68: «Луков переулок, Сретенка, Савушкин». И подчеркнул последнее слово двумя жирными чертами.

«Где-то еще Арлекин скачет. А не мог он у него остаться? Надо Иванычу дать идею…»

Он снова снял трубку, попросил город и назвал номер.

Неповоротливость и довольство всем – очень хорошая черта. А восемь метров жилплощади – еще лучше. У Гриши Богомаза все подчиненные обеспечены, сам он одинокий, вот и нечего ему роптать.

У других было не так все радужно. Катерина с сыном на птичьих правах обитала на пяти квадратах, которые отгородил ей фанеркой Виктор Эйхе из двадцати четырех своих, положенных на семейство. В итоге Виктор ночевал в основном у себя в кабинете, приглашая жену «у плетня постоять».

Капитан Сорокин тоже проживал в кабинете, непосредственно в отделении, но хлопотал о выделении жилья Катерине, хотя надежд почти не было: нуждающихся слишком много, а квадратов – мало.

В районе сдали новые дома, аж три корпуса. Они выросли как по волшебству, и куда только подевались все эти небрежно расчищенные пустыри, убитые дороги, расселенные гнилые бараки, развалины дровяных сараев?

Теперь здесь красуются новостройки, светло-золотистые, с арками и балконами. Пусть кое-где грязновато после стройки и дворов пока нет, только натоптанные людские тропы и свежесрубленные скамейки, но уже потянулись к чистеньким подъездам подводы и грузовики, затопали по ступеням сотни ног, поплыл в новые гавани разного рода скарб – сундуки, ящики, чемоданы. Знакомились, спрашивали, с какого этажа, сколько квадратов. На весь район – и это не шутка – тянуло из форточек забористыми ароматами новоселья, краской, обоями, пирогами, не печным – центральным теплом.

А вечерами – отдельная песня. Загорались окна, некоторые еще слишком ярким, безабажурным светом, и кто-то пил чай на новых кухнях, а кто-то сидел на лавочках и любовался снаружи.

Счастливчики. Но далеко не все.

Понятно, что исполком первым