Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

Вот тогда, в тот самый миг, Саша захотел, да что там захотел, решил стать таким, как этот жандармский офицер.

Правда, отцу он об этом ничего не сказал, продолжая слушать его монотонные и тягучие уроки «правильной» жизни.

Отец вечерами подсаживался за стол, за которым Саша готовил уроки, и говорил, говорил, говорил…

О том, что нужно делать, а чего делать ни в коем случае нельзя, что говорить и кому, а где промолчать.

Надо отдать должное гимназисту, он очень рано понял смысл этих правил. Пока его сверстники думали черт его знает о чем, он, сам того не понимая, впитывал отцовскую науку. И эти сказанные тихим голосом правила оказались универсальными. Их можно было применять везде – и в чертежной мастерской, и в армии, и в жандармерии.

– Ум, – говорил отец, – он, как и красота, доставляет человеку многие неудобства. И если от красоты никуда не деться, она лежит на тебе каиновой печатью, не уродовать же, в самом деле, себе лицо, то ум – можно прятать.

– А зачем ум прятать? – спрашивал сын.

– А затем, – отвечал отец, – что начальство, от которого будет зависеть вся твоя будущая жизнь, умных не любит. Еще оно не любит дерзких, своевольных, в словах невоздержанных…

– А кого любит? – интересовался гимназист.

Отцу очень нравилось, что сын вступает в беседу.

– А любит оно послушных, как говорят на Подоле, – слухняных. Да, есть еще кое-что. Твои-то однокашники, они как думают? Лучше держаться подальше от начальства, так проще и легче? А ты от начальства не бегай, больше на глазах мельтеши. Как только начальник появился где-нибудь в проходе, ты там тоже отирайся. Да, спорить не стану, будут тебя обременять, всякие работы заставлять чинить, не уклоняйся, все порученное делай, и делай хорошо. Так тебя запомнят, а это очень и очень важно. Когда наступит час, а он всегда наступает, когда понадобится нужный человек, про кого вспомнят? Разве про того, кто под веником прятался? Нет! Вспомнят про тебя. Именно так и продвигаются по службе. Я тебе сейчас открою один секрет, который мало кто знает, а может быть, и никто не знает, кроме меня. Этот секрет поможет тебе в дальнейшем. Вот ты как думаешь, что самое важное в жизни?

Этот вопрос застал гимназиста, скажем так, врасплох. Какие-то слова на языке вертелись, но ему казалось, все не то, нет ответа.

– Может быть, деньги?

Отец только криво усмехнулся.

– Деньги – это, конечно, важно, однако денег может и не быть. Есть кое-что, что может быть у каждого и что есть, ты уж поверь, у тебя.

– У меня уже есть самое важное в жизни? – Гимназист удивился и не поверил.

– Это тебе поможет, – продолжал отец. – Порой люди, владея силой, даже не подозревают, что она у них есть. Я ведь тоже такой был, и только со временем мне открылась эта истина. Так вот, слушай: для человека, который хочет не прозябать где-то на краю, а подниматься по служебной лестнице, главным является почерк.

– Почерк? – Гимназист ушам своим не поверил, он-то ожидал услышать что-то эдакое, что-то магическое, какое-то заклинание.

– Ты вот смотришь на меня как на дурачка и удивляешься, а сам, поскольку мал еще и глуп, не понимаешь, что почерк, красивый почерк – это пропуск в другую жизнь. Вот ты хочешь после гимназии в юнкерское училище поступить… Да, я знаю об этом, но сейчас речь о другом. Так вот, там таких, как ты, будет превеликое множество, может быть, десятки, а может, и сотни. Все вы для начальства будете на одно лицо. Одинаковая форма, одинаковая стрижка. А тебе нужно, чтобы тебя заметили. И как быть? Вот тут тебе и пригодится твой красивый почерк, я же не зря тебя с малолетства заставлял вензеля выписывать. Все ведь как пишут: обмакнул перо в чернила – и тяп-ляп. Вот тебя начальство и заметит, заинтересуется: а кто таков, а как зовут? Тут у тебя еще одно преимущество – немецкая фамилия. Начальники, как ни крути, немцев уважают. Станут тебя в штаб звать всякие бумаги заполнять, потому как командиры ваши, да и вообще командиры, писать не любят. А дальше – больше. Зима. Юнкера прочие на морозе да на ветру строевой шаг вырабатывают, а ты в тепле сидишь – пишешь. А там, туда-сюда, ты уже и младший портупей-юнкер, а чуть еще время прошло, ты уже старший портупей-юнкер. Благодаря вот этому, – отец ткнул пальцем в лежащую перед гимназистом ученическую тетрадь.

Полковник Трауэршван, сколько лет прошло, уже давно умер отец, часто вспоминал, что батюшка, царствие ему небесное среди сонма ангелов, был прав. Помог Александру Генриховичу красивый почерк, ой как помог.

Но чтобы двигаться дальше, чтобы выбраться из провинции и осесть где-нибудь в одной из столиц, возможно даже стать генералом, красивого почерка явно мало. Нужно проявить себя непосредственно на жандармском поприще. И убийство полицмейстера как раз давало ему такой шанс.

После совещания у губернатора все его участники разошлись по своим служебным местам и принялись составлять планы расследования. Полковник Трауэршван вернулся в губернское жандармское управление на улице Купельницкой вместе с Зинковским и тотчас пригласил штаб-офицера к себе в кабинет.

Зинковский, состоявший в звании капитана, был самым доверенным лицом Александра Генриховича. Особым умом штаб-офицер не блистал, но это было и не нужно. У капитана были другие достоинства. Когда шеф жандармов выбирал себе помощника, он прежде всего обращал внимание на готовность слушать и выполнять указания. У Трауэршвана было несколько кандидатур на это место, и он весьма тщательно подошел к отбору, применив при этом довольно хитроумный прием, о котором ему когда-то рассказал отец.

У полковника на столе стояла оставшаяся от прежнего начальника бронзовая пепельница в виде черепахи. Сам Трауэршван не курил, пепельница ему была не за надобностью, но он ее оставил. Хорошо сработанная, с откидной крышкой, она, стоя рядом с чернильным прибором, как нельзя лучше дополняла его.

Как только первый кандидат зашел в кабинет для беседы и сел на предложенный стул, как Трауэршван велел сдвинуть эту пепельницу на вершок. Эта просьба, может показаться странной, и в этом, как говорил отец, и есть тайная сила ее.

Какое-то время соискатель сидел и удивленно смотрел то на саму бронзовую черепаху, то на Трауэршвана, а потом спросил:

– Зачем?

После этого вопроса Александр Генрихович даже слегка оторопел. «Что значит зачем? – мелькнуло у него в голове. – Ну хотя бы затем, что я так велел».