Осень возмездия - Андреас Грубер

— Почему же ему она не угрожала так же, как вам?

Он коротко рассмеялся.

— Я женат, у меня двое детей. Константин одинок и, насколько помню, уже много лет не состоит в постоянных отношениях. При его подработках у него на это просто нет времени.

— Но вот так, ни за что ни про что, повесить на человека изнасилование?.. — задумалась она.

— Это был единственный способ всерьёз ему навредить. Как-никак, он выставил её именно за её поведение. — Берингер злорадно улыбнулся. — А после ещё и проследил, чтобы её ни в одной другой больнице не взяли на работу.

Ого! Сильно. Теперь понятно, почему Островски вцепилась в это дело мёртвой хваткой.

— Это всё-таки клевета.

— Возможно. Но Константин таков, каков есть. Дело в суде будут пересматривать?

Телефон зазвонил снова. «Фрик личный».

— Минуту. — Он потянулся к трубке.

— Нет, не будут. Я защищаю вашего коллегу по обвинению в убийстве Карлы Славик, — быстро сказала Эвелин.

Он оставил звонок без ответа и уставился на неё.

— Вы можете сказать, где были в прошлом году на неделе после двадцать четвёртого октября?

— Я? — Он покосился на телефон. — Вы только что были у моего коллеги, доктора Фрика, верно?

— Да.

Он сбросил вызов.

— Я ездил с Константином и с ним на сплав. По дороге туда у нас…

— Да, знаю — сломалась машина, — перебила она.

Ему даже не пришлось задумываться: ответ был наготове. И как же старательно всё было заучено.

Эвелин подалась вперёд.

— Предлагаю не тратить ни моё, ни ваше драгоценное время и прекратить лгать. В октябре прошлого года не было ни поломки, ни конгресса в Любляне, ни сплава по Соче. Так где же вы были в это время в прошлом году?

Он снова повертел обручальное кольцо.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Речь идёт об убийстве. Доктор Константин знал жертву. Если у вас нет алиби, вы автоматически попадаете в число подозреваемых.

— Я?! — вскинулся он.

— Константину так или иначе придётся выложить правду — его всё-таки обвиняют. Лучше вам сказать сейчас.

— Можно ещё раз взглянуть на ваше удостоверение? — попросил он.

Она протянула визитку и показала и адвокатское удостоверение, и доверенность, дающую ей право представлять Константина в суде.

Он рассмотрел бумаги, отодвинул их в сторону и опустил голову.

— Чёрт, — выдохнул он наконец. — Я знал, что однажды это всплывёт.

— Что именно? — настойчиво спросила она.

— Как радиолог я присутствую на большинстве ежегодных съездов пластических хирургов. Но в прошлом году съезд отменили, и Фрику пришло в голову всё равно съездить на пару дней в Словению.

— Зачем?

— Отдохнуть.

— Втроём?

— Да. — Он понизил голос. — Были в Любляне. Дёшево поесть, выпить… и в бордель.

И, надо полагать, не только это, — мысленно усмехнулась Эвелин. Вот, значит, как. В сущности, эти лощёные «шик-блеск-доктора» вроде Фрика и Константина оказались обычными мужичьём, что захаживает в бордели.

— Доказательства есть? Может, чеки с заправок по дороге?

Он посмотрел на неё в упор.

— Вы что, всерьёз полагаете, что я храню доказательства того, что изменял жене — чтобы она потом подала на развод, размазала меня в суде и забрала дом с детьми? За кого вы меня держите?

Дружочек, об этом надо было думать раньше.

— Мне нужны ваши показания в суде, — холодно произнесла она.

Он покачал головой.

— Исключено. Показаний я не дам, и Фрик точно не даст. Он тоже женат, и ему есть что терять.

Ну разумеется!

Эвелин глубоко вздохнула, сунула руку во внутренний карман пиджака и достала конверт с судебной повесткой для доктора Берингера.

Затейливые фасады в юго-западной части Лейпцига смотрелись так, словно уцелели ещё с кайзеровских времён. Над массивной, сразу бросающейся в глаза дверью красного дерева и окнами в лепных обрамлениях широкими буквами красовалась вывеска: «Отель „Ориент“».

У вращающейся двери мёрз швейцар в чёрной ливрее, при бабочке и в белых перчатках. По углам намело опавшей листвы. Судя по табличке у входа, в доме имелись массажные кабинеты и даже номер с джакузи. То, что надо в такой собачий холод.

Пуласки решил сперва оглядеться в заведении, а уж потом потолковать с девочками на улице. К тому же для панели было ещё рановато. Он протиснулся сквозь вертушку и оказался в небольшом вестибюле с зеркалом. Стоило нажать кнопку домофона, как вторая, обитая мягкой кожей дверь распахнулась сама собой.

Внутри царил полумрак. Красные огоньки-свечи у стойки и перед зеркалами создавали приглушённую, томную атмосферу. Глазам пришлось привыкнуть к темноте. Он двинулся меж столиков к бару. Навстречу прошли двое неприметных мужчин. Толстый ковёр глотал звуки.

Хотя зданию было уже за сотню лет, бордель Грегори сиял изнутри безупречной чистотой и вовсе не выглядел развалюхой, какой его расписывала Веро. Тихая классика плыла по залу, смешиваясь с сигарным дымом. А вот аромата духов не хватало.

Под потолком лениво вращались лопасти вентилятора. Обстановка будто переносила Пуласки в давно минувшую эпоху. Матовые зеркала в барочных рамах, полотна Шиле и Климта, маленькие восьмигранные столики, открытый камин и широкая кушетка — всё напоминало великосветский салон.

За стойкой работала женщина лет пятидесяти, с резкими чертами лица; когда-то она наверняка зарабатывала своей красотой совсем другим ремеслом. У неё он для начала заказал кофе.

— Крепкий, чёрный, без сахара, — уточнил он.

Только бы не подсунула эту бурду из автомата — порошок с ароматизаторами, от которого желудок сводит узлом.

Его обслужили тут же. Кофемашина загудела, и он сразу расплатился. Кофе оказался превосходным, но таких денег всё равно не стоил. Двенадцать евро. Зато дамы в зале — стоили.

Долго ждать не пришлось: первая поднялась и направилась к нему. Огненно-рыжие волосы, узкие кошачьи глаза и улыбка, ради которой Пуласки, пожалуй, вывернул бы весь бумажник без остатка.

— Привет, я Роня.

Какая оригинальность. А как тебя по-настоящему зовут?

— Впервые у нас? Как настроение? — голос у неё был мягкий, но ответа она дожидаться не стала и устроилась рядом на барном табурете.

Закинула ногу на ногу, нежно провела ладонью по его спине и чмокнула в щёку.

—