Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин
Купец перевел взгляд на господина Уайта. Лицо англичанина было бесстрастно, лишь в глазах читалось столько возмущения, что словами это было не передать.
Минут десять господин Уайт только и делал, что пил шампанское и оскорбленно молчал.
Наконец, перебросившись парой острот с офицерами и невинно поздоровавшись с князем Пининым, который посмотрел на англичанина так, будто был готов убить его прямо на приеме, господин Уайт предпринял вторую вылазку.
Ангелина Максимовна как раз закончила наигрывать вальсы Штрауса. Господин Уайт подошел к роялю, нежно провел рукой по черному дереву и завел с девушкой новую беседу. Теперь уже говорили на русском и, как услышал Фрол Федосеевич, о музыке. Ангелина Максимовна вежливо поддерживала разговор и даже кивнула, соглашаясь с парой, надо признать, остроумных замечаний. Однако тон ее оставался неизменно приветливым, ровно таким же, каким она говорила со всеми прочими гостями. Вскоре беседа умолкла сама собой, и хозяйка отошла к другим гостям, будто начисто забыв о существовании господина Уайта.
Третья рекогносцировка была самой интенсивной и, как показалось Фролу Федосеевичу, граничила с полным отчаянием. Под конец вечера, улучив момент, господин Уайт вновь очутился рядом с девушкой и, склонившись, что-то прошептал ей на ухо. Ангелина Максимовна подняла тонкую бровь. Взгляд ее глаз, прежде столь безмятежный, стал пронзительно-холоден, точно острие стилета. Она бросила Уайту какую-то фразу, заставившую гостя застыть. После этого Ангелина Максимовна как ни в чем не бывало развернулась к нему спиной и с радушной улыбкой обратилась к отъезжавшей даме. Больше она не удостоила англичанина ни единым взглядом.
Когда господин Уайт вернулся к купцу, Фрол Федосеевич не смог сдержать усмешки. Хоть и провалилась вся их разведка, а понравилось ему, как прекрасная Ангелина Максимовна укатала англичанина. Пусть знает, что такое настоящая русская девушка!
– Ну что, господин военный советник? – не выдержал Фрол Федосеевич и ухмыльнулся еще сильнее: – Как крепость? Как стены? Вижу, вас с них смолой полили изрядно?
К удивлению купца, Уайт ничего не ответил. В его обычно насмешливых глазах было сейчас что-то туманное, почти завороженное.
– Какая леди… – наконец тихо произнес Уайт, и на его губах заиграла странная, задумчивая улыбка. – Чистейший лед. Но сколько под этим льдом скрывается пламени… Нет, мой друг. Вам с ней не совладать. Никогда.
– Ну спасибо, господин советник, помогли так помогли, в пояс кланяюсь! – проворчал Фрол Федосеевич.
Но Уайт его уже не слушал. Он смотрел в открытые двери бальной залы, туда, где среди света, зеркал и блеска хрустальных люстр стояла прекрасная Ангелина Максимовна.
С той памятной субботы прошел месяц. Жаркий крымский июнь сменился еще более знойным и душным июлем.
Жизнь в округе текла своим заведенным, вечным порядком. На полях кипела страда. Стоял несмолкаемый гул – от звона кос, скрипа телег, приглушенных окриков и протяжных песен жнецов. Солнце, висевшее в матовом от зноя небе, выжигало последние силы, но медлить было нельзя: перестоявший хлеб грозил осыпаться.
Фрол Федосеевич, загоревший и осунувшийся, колесил по всему уезду, скупая зерно. Он бывал везде, начиная от зажиточных помещичьих усадеб и заканчивая крестьянскими деревнями.
Всякий раз он лично проверял товар – сжимал в ладони тяжелые, упругие колосья, придирчиво разглядывал зерно. Купец сам наблюдал за обмолотом, смотрел, как лошади, водимые мальчишками по кругу, утюжили копытами разложенные снопы, а мужики с граблями переворачивали солому; как стоящие на току девушки деревянными лопатами веяли зерно, кидая его в воздух и позволяя ветру отделить тяжелые зерна от плевел и пыли. Лишь убедившись в качестве товара, купец начинал договариваться о цене.
Вскоре к каменным амбарам его усадьбы потянулась вереница запряженных волами повозок. Товар прибывал, и прибывал он для того, чтобы Фрол Федосеевич совершил над ним почти алхимическое таинство, обращая золотое зерно в полновесное и самое настоящее золото.
Все шло хорошо, и все шло как обычно, как в прошлом году и как в году позапрошлом. Однако Фрол Федосеевич с недоумением и тревогой вдруг начал замечать в привычном миропорядке некую опасную трещину.
Возникла она из-за поведения господина Уайта.
Тот зачастил к Ангелине Максимовне. Сперва заехал в Севастополь, где Ангелина Максимовна устроила благотворительный вечер для помощи своему сиротскому приюту. Затем появился на очередном ее званом ужине. Потом, к изумлению Фрола Федосеевича, каким-то образом проник к ней на чаепития, куда она вообще-то допускала лишь самый тесный, проверенный годами круг людей. А вскоре стройная фигура господина Уайта стала возникать у белоснежных колонн усадьбы Белогорских-Белозерских и вовсе без всякого видимого повода.
И хотя купец был всецело занят приемом зерна, но такое упорство англичанина сильно его насторожило. Купеческая гордость не позволяла ему выказывать ревность прямо. Договор же на флигель был заключен на полгода, и съехать англичанина он тоже заставить не мог. Поэтому все, что оставалось Фролу Федосеевичу, – это находить себе утешительные резоны. Не сам ли господин Уайт провозгласил, что Ангелина Максимовна – чистый лед? Да и к тому же купец, поостыв, уже понял, что наверняка Уайт приврал изрядно, рассказывая о своих талантах покорителя сердец. К тому же утешала мысль, что если уж прекрасная Ангелина Максимовна не снизошла до самого Фрола Федосеевича, при его-то заботе и солидных капиталах, то на что оставалось надеяться этому заезжему хлыщу, чья коммерция и одной десятой по обороту от торговли Фрола Федосеевича не составляла.
Так, с присущей ему основательностью, рассуждал про себя купец, стараясь мыслями этими воздвигнуть между Ангелиной Максимовной и господином Уайтом непреодолимую стену. Однако червячок сомнения каждый день без устали подтачивал его душевный покой. Мысли становились все тревожнее.
Англичанин же с каждым днем улыбался все более