Зима возмездия - Андреас Грубер

— У нас были огромные долги из-за этой квартиры, а потом Геральд на ежегодном медосмотре в фирме узнал, что ему осталось от силы полтора года. Рак щитовидной железы, уже с метастазами. И он начал ходить в казино. Он программист, разбирается в системах и теории вероятностей. Уверял меня, что сможет их обыграть. Хотел оставить меня обеспеченной.

— Но не вышло, и денег на платежи стало ещё меньше, — предположила Эвелин.

— Не только это. Появились ещё бóльшие долги — на сей раз у ростовщика. Я с самого начала была против, но Геральда было не остановить. После этого положение стало по-настоящему безвыходным.

— И всё же он был бы не первым, кто объявил личное банкротство. Пришлось бы расстаться с квартирой, но после его смерти страховка по кредиту покрыла бы остаток.

— Теоретически — да. — Дрёгер кивнула. — Но при оформлении кредита Геральд солгал на медосмотре. У страховой были все шансы доказать, что к тому моменту он уже должен был знать о раке, — и они отказали бы.

Эвелин сглотнула. Чёрт, и впрямь безнадёжно.

— И что было дальше?

— Геральд попытался покончить с собой за рулём, обставив всё как аварию. В декабре прошлого года пробил отбойник и рухнул в Дунай. Но не вышло. Сломал только ключицу и распорол себе лицо.

— А в больнице хирурги собрали его заново, — подсказала Эвелин, видя, что хозяйка умолкла.

Та кивнула.

— Да. Потом больничный, психотерапия — и долги стали ещё глубже.

— А затем поступило предложение.

Дрёгер кивнула снова.

— Да. Он должен был сесть в тюрьму вместо кого-то. Имени я не знала — только сейчас, когда вы его назвали. — Она заплакала. — Геральду всё равно жить осталось от силы полтора года, а нам с детьми обещали три миллиона двумя траншами. — Она вытерла глаза. — Никаких долгов и обеспеченная жизнь на много лет вперёд. Эту квартиру мы могли бы оставить, девочки получили бы место в детском саду, в частных школах… и всё-таки я была против. Геральд называл это уникальным шансом извлечь из своей участи хоть какую-то пользу, но я стояла на своём. Дочери имели право побыть с отцом ещё хотя бы полтора года.

Эвелин открыла портфель и протянула ей салфетку.

— А вы — с мужем.

Та шмыгнула носом.

— Но его было не переубедить. Говорил, что во всём виноват сам и не желает оставлять меня одну на горѐ долгов. Сначала он собирался просто умереть, но вместо новой попытки самоубийства решил сделать из остатка жизни хоть что-то осмысленное.

Она подняла глаза к потолку и снова смахнула слёзы.

Только теперь Эвелин заметила: дверь детской тихо приоткрылась, и девочки стояли в проёме, испуганно глядя на мать. Фло мгновенно поднялся, бережно взял их за руки и увёл обратно. Уже из-за закрытой двери Эвелин слышала, как он расспрашивает малышек, какие у них куклы.

— И в конце концов вы согласились?

— Нет. Но что мне оставалось? Он ведь уже всё решил. Что бы вы сделали на моём месте?

Эвелин задумалась.

— Сложно сказать. Не знаю, согласилась бы я. Возможно. Но я бы жила в постоянном страхе, что кто-нибудь по телевизору или в газете узнает в нём моего мужа. И тогда вся афера полетела бы к чёрту.

Госпожа Дрёгер подняла глаза — красные, опухшие.

— Нам обещали закрытый процесс. Самое большее — судебный художник нарисует портрет. И я ни в коем случае не должна пытаться с ним связаться.

— Кто обещал?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Я ведь до недавнего времени даже не знала, о ком вообще идёт речь.

Эвелин достала из пиджака телефон, открыла альбом и показала ей снимок, сделанный всего несколько дней назад.

— Знаете этого человека?

Та потёрла глаза, мельком взглянула.

— Да, это он. Один раз приходил к нам и говорил с Геральдом.

Петер Верман.

Эвелин подалась вперёд.

— Вы готовы подтвердить это в суде?

Госпожа Дрёгер задумалась — и вдруг лицо её напряглось, словно ей пришла в голову важная мысль. Она покачала головой.

— Никто ведь не вправе принудить меня свидетельствовать против собственного мужа, верно?

Хватит играть с этой несчастной женщиной.

— Да, верно. Никого нельзя обязать давать показания, обвиняющие супруга.

— Хорошо. — Она выпрямилась и расправила юбку. — Если меня будут спрашивать о Геральде, я скажу официально, что он сбежал из дома. И от этого не отступлю.

Эвелин коснулась её плеча.

— На вашем месте я поступила бы так же. Спасибо, что были откровенны. — Она поднялась. — Можно я перед уходом воспользуюсь ванной?

Через пять минут они с Фло уже спускались в лифте.

— Подмену организовал Петер Верман, — сказала Эвелин. — Но в суде она показаний не даст.

— Ладно, и то хлеб, — вздохнул Фло. — Хотя нам это, по сути, ничего не даёт. Знаем мы столько же, сколько и до визита.

— Не совсем. — Эвелин загадочно улыбнулась.

— О боже, что ты опять натворила?

Она приоткрыла портфель и дала ему заглянуть в прозрачный файл, где лежали узкая чёрная мужская расчёска, бритвенный станок и сухая зубная щётка с жёсткой щетиной.

— Прихватила из ванной. Сравнение ДНК с мазком из ротовой полости нашего клиента покажет: эти двое — в действительности одно и то же лицо.

Лифт остановился. Эвелин защёлкнула портфель, и они вышли.

— Ты украла улики! — тихо набросился на неё Фло.

Она тоже понизила голос.

— И это говоришь мне ты — тот, кто взламывает программы и тащит данные в промышленных масштабах.

— Но ты их именно стащила!

— Похоже, ты прогуливал лекции в университете. Запрет на использование незаконно добытых доказательств в суде существует в США и Германии — но не у нас, — напомнила она, толкнула входную дверь и вышла на улицу.

Над озером висел ледяной холод. Солнце стояло в зените, но почти не пробивалось сквозь серые тучи. Вдобавок в воздухе пахло снегом.

— Но в одном ты всё-таки прав, — призналась Эвелин. — Один вопрос всё это так и не проясняет: где настоящий Михаэль?

Было 8:45 утра, и Геральду