Удар кошачьей лапой - Сьюзан Спэнн

Susan Spann

CLAWS OF THE CAT

Copyright © Susan Spann, 2013

All rights reserved

Перевод с английского Натальи Власовой

Серийное оформление и оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

Научный редактор Анастасия Борисова

© Н. Н. Власова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. 000 «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

* * *

Отец Матео неспешно прогуливался по узкому саду сложив руки и опустив взор в духовных размышлениях. Он горбился, стараясь согреться в предрассветной прохладе. Первые две недели мая в Киото выдались теплыми, но сегодня иезуиту казалось, что он поторопился переодеться в летнее кимоно.

В дальнем конце сада тень, не издав ни звука на фоне шелеста листьев под весенним ветерком, змеей скользнула через стену и укрылась в ветвях вишневого дерева.

Священник шел дальше, ничего не замечая.

Он миновал пруд с карпами, не взглянув на него: было еще слишком темно, чтобы разглядеть рыб. У задней стены сада иезуит перекрестился и опустился на колени перед распятием. Колени отца Матео погрузились во влажную землю, когда он с молитвой склонил голову.

Тень вскарабкалась выше по дереву. Мокрые от дождя листья и скользкая кора делали подъем опасным, но синоби[1] не дрогнул. Его руки и ноги находили опору там, где иной не смог бы и шагу ступить.

Над тропинкой между прудом с карпами и домом нависала ветка. Преследователь вытянулся вдоль нее и перемахнул на другую сторону тропинки, не сбив при этом ни единого листка.

И замер в ожидании.

Минуты текли одна за другой. На востоке небо порозовело с приближением зари.

В пруду из воды выпрыгнула рыба, и легкий всплеск прокатился по саду.

Губы священника беззвучно шевелились.

Синоби продолжал ждать. Его черные глаза сверкали в глубине капюшона.

Когда небо посветлело, отец Матео завершил утренние молитвы. Он поднялся, отряхнул прилипшие листья с коричневого кимоно и с неодобрением оглядел влажные пятна на коленях. Убедившись, что влагу не стереть, он лишь раздраженно пожал плечами, кивнул статуе и направился обратно к деревянному дому, который служил ему и жилищем, и храмом.

Дыхание синоби замедлилось настолько, что даже его темно-синяя куртка перестала шевелиться.

Отец Матео прошел мимо пруда, не останавливаясь. Едва он ступил под дерево, как преследователь спрыгнул на тропинку – тише, чем хруст обломанной ветки, – и положил узкую ладонь на плечо иезуита.

Тот с испуганным возгласом обернулся. Руки синоби взметнулись в защитной стойке, но лицо священника, сначала искаженное напряжением, тут же смягчилось, когда он узнал гостя.

– Хиро! – воскликнул отец Матео. – Сколько раз тебя просить так не делать?

Темные глаза весело сверкнули.

– Перестану в тот день, когда мне не удастся застать вас врасплох.

Иезуит нахмурился.

– Ты опять не ночевал дома?

Хиро отодвинул ткань, закрывавшую рот, и сбросил капюшон на плечи.

– Я не отвечаю на такие вопросы, помните? – Он засунул руку в мешок, прицепленный на поясе. – У меня для вас есть кое-что.

– Кроме сердечного приступа? – проворчал отец Матео.

Хиро с насмешливым прищуром приподнял бровь и вытащил маленький темный сверток. Внутри что-то шевелилось.

– Подарка, – сказал синоби на португальском.

– Подарок, – поправил отец Матео. Португальский Хиро был поразительно хорош, учитывая, что он изучал язык всего полтора года. Японский священнику давался куда тяжелее, несмотря на два года изучения до приезда и полтора года жизни в Киото.

– Подарок, – повторил Хиро.

«Подарок» зашевелился и жалобно мяукнул.

Иезуит отступил на шаг.

– Это же кот!

– Кошка. Совсем маленькая. – Хиро перешел на японский. – Раз вы разговариваете с рыбами, я подумал, что она вам понравится.

Священник, следуя его примеру, тоже сменил язык.

– Где ты ее нашел?

– Котенка бросили у канала. Расцветка не лучшая, но вы утверждали, что не верите в удачу.

– Господь распоряжается моей судьбой, – подтвердил отец Матео, – но, какой бы ни была расцветка, я не могу оставить кошку. От шерсти я чихаю.

Хиро уставился на шевелящийся пушистый комок.

– Что же мне делать? Я не хочу, чтобы она умерла.

– Ты что, за одну ночь стал буддистом? – Иезуит усмехнулся собственной шутке.

– Вы знаете, что это не так. – Хиро нахмурился, глядя на котенка. – Ей нужен дом.

– Мне нельзя ее трогать, но она может остаться. Теперь это твоя кошка, если захочешь.

Котенок вертелся в руках японца и царапался. Тот прижал малышку к груди, чтобы усмирить. Кошечка издала приглушенный жалобный писк.

– Ты ее слишком крепко схватил, – заметил отец Матео.

– А она меня поцарапала, – возразил Хиро. – Я бы сказал, что мы квиты.

Наконец котенок начал мурлыкать, убрал когти и расслабился в руках Хиро. Тот посмотрел на крошечный комочек пестрой шерсти. Малышка щурилась на человека зеленовато-желтыми глазами, а на горле у нее белело пятнышко.

Громкий стук пронесся по воздуху Он шел с улицы.

– Открывайте! – крикнул мужской голос. – Мне нужен иноземный священник!

– Кого вы на этот раз оскорбили? – Хиро насмешливо приподнял бровь, глядя на собеседника.

Тот направился к дому.

– Никого, насколько я помню, во всяком случае намеренно.

Лишь горстка иноземцев имела разрешение сёгуна жить и работать в японской столице. Многие самураи даже это ограниченное присутствие считали оскорбительным.

– По крайней мере, это не люди сёгуна Асикаги или императора. – Хиро последовал за иезуитом на деревянную веранду опоясывающую дом по периметру.

Друзья сбросили сандалии и поднялись на гладкий некрашеный настил.

– Откуда ты знаешь? – спросил отец Матео.

Хиро вошел внутрь вслед за священником.

– Император и сёгун не стучат.

Комната, служившая отцу Матео и спальней, и кабинетом, имела встроенную нишу для работы вместо письменного стола и вообще обходилась без западной мебели. Лишь распятие, укрепленное в токонома — декоративной нише, где обычно выставлялись предметы японского искусства, – указывало на иностранного обитателя. Хотя миссия иезуитов приобрела этот дом у местной семьи двумя годами ранее, весной 1563 года, отец Матео жил как японец и произвел в обстановке лишь минимальные изменения.

Отец Матео пересек комнату, раздвинул двери и шагнул в следующую комнату, центральную. Просторное помещение в сердце дома со встроенным очагом и татами на полу служило любым целям – от гостиной до семейной комнаты и даже молельни. Отец Матео повернул направо, в