Другие американцы - Лайла Лалами

– Да? – спросила она. – Вам помочь?

– Это плохая му́ка.

– Что?

Потом я запомнила, что надо проговаривать слова про себя, прежде чем произносить их вслух, так меня учили в школе, когда мы читали стихи Аль-Хансы или Аль-Мутанабби и нельзя было произнести их с неправильной интонацией или как-то не так выговорить слова, но в тот день я забыла об этом и чувствовала только, как чужой язык предает меня.

– Это, – повторила я, – плохая му́ка.

Женщина удивленно посмотрела на полки.

– Я не понимаю.

– Слишком толстая.

– Простите, я совершенно не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать.

Только теперь, когда я подошла к ней совсем близко, я разглядела у нее над верхней губой родинку, такую же, как у моей младшей сестры. Это было неожиданно, и я растерялась еще больше. Я и так уже все испортила и боялась сделать ситуацию еще хуже, поэтому просто показала на муку, погладила живот и улыбнулась, надеясь, что покупательница поймет мою мысль. Она удивленно мотнула головой и рассмеялась, показав кривые желтые от кофе зубы, потом положила в тележку коробку смеси для выпечки и ушла. Я стояла рядом с полкой, на которой красовались баночки с кондитерской глазурью, и плакала. Там Дрисс и нашел меня, рыдающую рядом с глазурью.

– Что случилось? – спросил он и взял меня за руку. Я не знала, как объяснить, что ничего не случилось и в то же время все было не так, как нужно. Сальма смотрела на меня из тележки, и я быстро вытерла лицо, не хотелось ее расстраивать, особенно после того, как она радостно махнула мне банкой резаных помидоров, будто это был приз. Утешительный приз.

– А где купон? – спросил Дрисс.

У меня его не было – я обронила его где-то по дороге, пока преследовала женщину с тележкой. Я попыталась пройти свой путь в обратную сторону, но так и не нашла маленький конверт, в котором мы хранили все наши купоны. Несколько недель мы вырезали эти купоны, и Дрисс рассердился, потому что теперь надо было больше заплатить за продукты. Он ругался со мной по этому поводу, пока мы стояли в очереди к кассе. Тогда мы только начинали свой бизнес и нужно было экономить на всем. В те годы мы много работали, слишком много, и, возможно, нам следовало бы поработать и над нашим браком, как советовала Клаудия Корбетт. В тот вечер я слушала ее в машине и думала, что нам стоит попробовать начать все сначала, перестать спорить из-за любой мелочи, научиться прощать себя и особенно друг друга, за ошибки, которые совершаем, но, когда я вошла в дом, Дрисса там не было. Обычно он сидел в своем кресле и разгадывал кроссворды – так он совершенствовал английский, просто одержим был поиском верного ответа и почти никогда не смотрел в мою сторону, когда я шла мимо него на кухню. Но, как я уже сказала, в тот вечер кресло пустовало, а на мой звонок он не ответил, и тогда я позвонила Сальме. На часах было девять сорок. Я точно помню, потому что, пока разговаривала с Сальмой, смотрела на часы на микроволновке, и она сказала, что не стоит волноваться, может, у него проблемы с машиной или сотовый разрядился. А через час приехала полиция.

Во сне я вновь оказалась в том мире, в котором папа был еще жив. Мы сидели вместе в светлой комнате, и пахло полынью, которую он добавлял в мятный чай. Он решал кроссворд и грыз колпачок ручки, обдумывая ответ на какой-то вопрос. «Пять букв, Нора. Отец всего, король над всем сущим. Что думаешь?» – «Война», – ответила я, не поднимая головы от пианино. «Точно! Спасибо, Норайни». Потом я открыла глаза, и стены спальни надвинулись на меня, их яркая и пустая белизна давила. Тяжесть повисла на плечах, как ненужное пальто в жаркий день. Просыпаться теперь было труднее всего: в момент пробуждения я вспоминала, что его больше нет.

Я повернулась на бок и свернулась калачиком. С комода на меня смотрела юная версия меня самой, там стояла фотография нашего джаз-банда, сделанная прямо перед школьным концертом в выпускном классе. Черное платье, волосы стянуты в строгий пучок, недовольная мина на лице. Как же мне не терпелось тогда поскорей уехать из дома! А сейчас я бы многое отдала, чтобы провести с ним здесь еще один день. Я закрыла глаза в надежде снова заснуть, но все было бесполезно, сна ни в одном глазу. Одевшись, я включила Колтрейна и устроилась на кровати с ноутбуком, чтобы написать директору. Я заменяла учительницу английского языка, которая ушла в декретный отпуск, и мне необходимо было объяснить директору школы свой неожиданный отъезд – ведь я сразу же уехала из Окленда, как только услышала о несчастном случае. В письме я описала ситуацию и выразила надежду еще поработать в школе, хотя и знала, что он найдет мне замену и такую хорошую стабильную работу мне уже не найти. И тут из прихожей послышались голоса.

Когда через пару минут я вошла в гостиную, на кожаном диване, скрестив ноги, сидела детектив Коулман с папкой на коленях. У нее были темные глаза и длинные ресницы, торчавшие, как сосновые иголки. Правую бровь пересекал небольшой шрам. Мама держала в руках фотографию в рамке и показывала ее детективу. «Это 1980 год, до того, как мы переехали в Калифорнию».

– Здравствуйте, – сказала я, детектив встала и пожала мне руку.

Но стоило Коулман сесть, как мама заговорила снова.

– Это мой муж Дрисс, а это я. Между нами наша дочь Сальма. Ей тогда было два года. А это… Нора, как называется башня, которая предупреждает корабли в море?

– Маяк.

– Точно. А позади нас маяк в Касабланке.

– Вы приехали из Марокко, миссис Геррауи? – спросила Коулман.

– Да, в восемьдесят первом году. Это долгая история.

– Принести вам что-нибудь, детектив? – предложила я.

– Кофе, если у вас есть. Но, пожалуйста, не утруждайтесь только ради меня.

Я пошла на кухню, высыпала из кофеварки спитой кофе и засыпала новый. Много лет подряд отец рассказывал эту историю о своей прежней родине, я столько раз слышала его рассказ; слушать это снова было просто невыносимо. «Была суббота», – говорил он. Так он начинал каждый раз. «Была суббота. Последняя суббота