Другие американцы - Лайла Лалами

Каждый раз, когда я думала о несчастном случае, я пыталась представить себе эту сцену, которую была бессильна предотвратить и которая обрела вдруг неожиданную четкость. Новые подробности только усугубили мои страдания. Я не знала, что он ударился головой и что у него было пробито легкое. Как долго он умирал? Мерил ли он время, считая вдохи, ожидая, что кто-то придет к нему на помощь? Новая боль пронзила меня, такая острая, что захотелось закричать.

Коулман замолчала. Думаю, она решила дать нам время переварить новости. На другом конце дивана кошка подняла мордочку, понюхала воздух и выбежала из гостиной.

– Аль-Лятиф[10], – прошептала мама, – Аль-Лятиф.

– Хочу добавить, – сказала Коулман, – что обычно на этом этапе расследованием занимается дорожная полиция, но я уже три дня веду дело, и они попросили нас довести его до конца.

Облегчение скользнуло в мамином взгляде, она была рада, что ей не придется заново рассказывать все кому-то новому и незнакомому. Коулман достала еще один листок из папки с документами, и я заметила, что у нее обкусанные ногти. С этой привычкой я боролась всю начальную школу и победила ее только в средней. Вкус специального лака, которым я покрывала ногти, чтобы перестать их грызть, вернулся ко мне с прежней остротой. Сильный. Горький. Устойчивый.

– Также у меня есть предварительный отчет криминалистов, – сказала Коулман.

Надежда шевельнулась во мне. Телешоу научили меня, что на месте преступления, при вскрытии, в лабораторном анализе всегда находят улики. Я приготовилась услышать об отпечатках пальцев, следах ДНК, о небрежно выкинутом из окна окурке, о следах шин на асфальте, о пряди волос, извлеченной пинцетом из сточной канавы. Вместо этого Коулман заговорила об автомобильной краске.

– Криминалисты обнаружили микроскопические частицы краски на одежде жертвы, вероятно от машины, которая его сбила. Белая краска, судя по всему.

– А часто машины красят в белый? – спросила я.

– Боюсь, очень часто. Большинство моделей.

– Значит, это все равно что искать иголку в стоге сена.

Лицо Коулман смягчилось.

– Я бы не стала делать такие выводы. Необходимо дождаться полного лабораторного отчета. Когда они закончат анализ, они смогут точно определить цвет машины и, возможно, сумеют сказать о ней что-то еще.

– А свидетели? – спросила мама. – Неужели никто ничего не видел?

– Нет, миссис Геррауи. Мы обошли дома и конторы рядом с местом преступления, но не смогли найти ни одного свидетеля. Я продолжу поиски. Опубликую объявление с просьбой о помощи в газете «Хай-Дезерт стар». Для этого я и попросила у вас фотографию, – детектив постучала пальцем по фотографии, которую мама вынула из рамки и положила перед ней на журнальный столик.

Я вспомнила, что Джереми Горецки хвалил детектива Коулман. Да, она и правда казалась милой, было очень любезно с ее стороны прийти к нам сразу же после того, как я позвонила в участок и поинтересовалась, нет ли какой-то новой информации. И все же расследование как будто не особо продвигалось. Прошло три дня, и за это время убийца мог спрятать машину, перекрасить ее, избавиться от нее. Черт, он, скорее всего, сделал и то, и другое, и третье. Меня захлестнула волна горя, на мгновение я словно онемела. То, что произошло, не имело никакого смысла. Отец так ловко, всю свою жизнь, уворачивался от несчастий: протесты в Касабланке заставили его переехать в Калифорнию; после поджога он сумел купить закусочную. И вот беда все-таки настигла его.

Коулман закрыла папку и сунула ручку в карман рубашки.

– Спасибо за фотографию, – сказала она.

Мама потянулась к кофейнику.

– Еще кофе.

– Нет, спасибо, миссис Геррауи. Я лучше пойду.

– Мне завтра позвонить вам? – спросила я.

– Если хотите. Но я сама позвоню, как только появятся новости.

Я проводила детектива до двери и смотрела, как она выезжает на патрульной машине задним ходом с подъездной дорожки. Ветер разносил по дороге пыль и грязь. Лай койота вдалеке превратился в вой.

Была суббота. Последняя суббота перед экзаменами. Мне хотелось отдохнуть от Канта и Шопенгауэра, и я решил выпить кофе с другом Брагимом в небольшой кондитерской в центре Касабланки, неподалеку от Парка Арабской лиги. С Брагимом мы познакомились пару лет назад на вечеринке по случаю выхода зимнего номера журнала «Ламалиф». Мы оба опубликовали стихи в этом номере. Мои были ужасны, я признаю это сейчас, но мой друг был талантливым поэтом. Позже он опубликовал еще несколько стихотворных подборок и подумывал выпустить сборник. Я же относился к поэзии как к любимому хобби, не более, а основные стремления и мысли посвящал гораздо более серьезным вещам. У нас с Мариам недавно родилась малышка, и мне нужно было закончить аспирантуру, чтобы получить хорошо оплачиваемую работу преподавателя.

Не помню, о чем мы с Брагимом говорили в тот день. Это был обычный день, хотя в том году много чего происходило: война в Сахаре тянулась уже шестой год, цены на муку и масло катастрофически выросли, а профсоюзы призывали к всеобщей забастовке. Той весной почти каждую неделю организовывались какие-нибудь антиправительственные протесты. Но я точно помню, что о политике мы не говорили – мы были слишком озабочены предстоящими экзаменами, надеялись, что сдадим их с первого раза и остаток лета сможем немного отдохнуть. Мы потягивали кофе, оба любили черный, без сахара и молока, и запивали его водой. Потом у выхода из кафе мы попрощались друг с другом и разошлись в разные стороны. Внезапно я понял, что уже половина второго и я опаздываю на обед. Жене это не понравится. Я шел по рю Гуро, и тут из окна квартиры с третьего этажа меня окликнула пожилая женщина.

– Сынок, ты что делаешь на улице? – спросила она и потянула на себя ставни. – Иди скорей домой, сейчас опасно.

– Почему, бабушка? – спросил я.

Она указала в сторону бульвара Хасана I. Я не поверил ей до конца, нырнул в соседнее здание и поднялся на крышу, чтобы понять, что происходит. Стоя среди телевизионных антенн, я увидел, как по бульвару колонной едут танки – прямо на толпу протестующих на перекрестке. За ними вдалеке в небо поднимались клубы черного дыма. Липкий знакомый страх охватил меня. Как мне теперь попасть домой? Может быть, стоит вернуться к Парку Арабской лиги и сесть на автобус или