Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова
— Так а что ребенок? — спросила мама.
— Слава богу, поправился. Перерос свои болячки, как это часто происходит с такими детишками после начальной школы, и, можно сказать, вознаградил мать за все мучения.
— Ну слава богу.
— Насколько я знаю, замечательный парень получился. Красавец, умница, в общем, отрада родительского сердца.
— Нинель Владимировна сказала, что он врач…
— Да, закончил ВМА с красным дипломом и поступил в ординатуру, — кивнула Гортензия Андреевна, — и есть все основания надеяться, что его оставят на кафедре, а не отправят на другую сторону Земли. Это было бы справедливо, он ведь в академию только через армию попал, а не по блату со школьной скамьи, как некоторые. Отдал долг Родине сполна, в том числе интернациональный. Бедная Нинель все два года армии еле живая ходила. Кажется, даже молиться начала. Патриотизм патриотизмом, но не для того она растила сына, чтобы его какой-нибудь душман ухлопал.
Ирина промолчала. Разговор снова сворачивал куда-то не туда. Сначала про детские болезни, теперь про армию, до которой Егору, конечно, еще далеко, но время летит так быстро… Как бы хотелось, чтобы он туда не попал! И Володю с Женей хорошо бы эта доля миновала. На всякий случай Ирина тихонько постучала по столешнице.
— Нет, правда, прекрасный сын, — продолжала Гортензия Андреевна, смеясь, — хотя ничто не предвещало по канонам советской педагогики. Наблюдая, как мать его балует, все предрекали, что вырастет чудовище. Виданное ли дело, каждое воскресенье пирожные для любимого сыночка, каждый день чистая рубашечка и стрелочки на брючках. Ребенок вообще не знал, в какую сторону дверцы шкафа открываются, все ему подавалось в сиятельные ручки. Мать по двадцать лет в одном и том же ходила, зато у ребенка было все самое лучшее из того, что способна достать простая учительница рисования.
— Нинель Владимировна могла себе позволить пренебречь своим туалетом, — улыбнулась Ирина, — при такой красоте хоть лапти и мешок из-под картошки надевай, ничего не испортишь.
— Что, как вы понимаете, не прибавляло ей любви в дружном женском коллективе, — перебила Гортензия Андреевна. — Правда, она никогда не выстукивала для Димочки оценки, это все коллеги отмечали и удивлялись. Учиться он должен был сам, а в остальном ребенок никаких забот не ведал.
— Все-таки надо готовить детей к реальной жизни, — сказала мама, — должны знать, что, когда вырастут, никто с ними цацкаться не будет.
Ирина поморщилась. Знакомое слово больно царапнуло по сердцу.
Этот лозунг в их с сестрой детстве произносился так часто, что можно было вывесить его над входом в дом: «Здесь никто с вами цацкаться не будет!» И здесь не будет, и нигде не будет. И вы вообще никто и никому не нужны, поэтому немедленно мойте пол и не забывайте хорошо учиться. Ирине пришлось отвернуться, чтобы мама не заметила на ее лице злости и обиды.
— С этим трудно спорить, Мария Васильевна, тем более мне. — Гортензия Андреевна стремительным жестом перекинула петли с одной спицы на другую. — Поскольку у меня нет родительского опыта. Но вот вам факт. Весь педагогический коллектив без исключения злорадствовал, как Нинель Владимировна еще нахлебается со своим барчуком, однако же ничего подобного.
За окном стояла мокрая осенняя тьма. Лето прошло, оставив на деревянной решетке окна засохший трупик шмеля. На клумбах цвели еще яркие гладиолусы, зеленела трава, но это был уже последний вздох жизни перед безмолвием зимы.
В детстве лето казалось, да и было, бесконечным приключением, а сейчас закончилось, не успев начаться. Так и вся жизнь, пройдет не заметишь, и самое глупое, наверное, проводить ее за детскими обидами и бесплодными сожалениями. В прошлое не вернешься, не переживешь заново, ничего не исправишь. Да и нужно ли? Бывает ли вообще жизнь идеальной и безоблачно счастливой?
Ирина смотрела в темноту. Всеобщая бабушка со всем своим выводком уже уехала, и очертания ее дома еле угадывались в тусклом свете луны. В решетчатом окне веранды смешно отражалась мама, раскладывающая пасьянс.
— В мое время баловать ребенка считалось самым страшным грехом, — вдруг сказала мама, — лучше было пристрелить дитя, чем потакать его прихотям.
— Естественно, для его же пользы.
— Естественно.
Гортензия Андреевна молча пожала плечами.
— А уж если тебя назвали белоручкой, то впору повеситься, — продолжала мама как бы сама с собой, — сначала думай о родине, потом о себе, умри, но сделай… Я с этим выросла и всю жизнь была уверена, что иначе нельзя, просто невозможно. Самой быть эгоисткой было бы очень позорно, а уж вырастить эгоистками дочерей — значило бы навсегда исковеркать их жизни и лишить нормального женского будущего.
Ирина поняла, что мама, хоть обращается к Гортензии Андреевне, говорит это для нее. Неужели она тоже понимает, что совершала ошибки, и скорбит о том, что исправить их нельзя? Неужели треснула скорлупа идеальной матери? Это ведь больно, очень больно…
— Давайте чайку попьем? — быстро сказала Ирина, и, выходя в кухню, обняла и поцеловала маму, чего не делала уже очень давно.
Июнь
Это было одновременно похоже и совсем не похоже на то, о чем она читала в своих любимых романах. Как-то проще и яснее, спокойнее.
Зоя как будто была беременна своим счастьем, дома и в институте спрашивали: «Что с тобой, что случилось, ты будто светишься». А она только улыбалась и отводила глаза.
Странно, твердо зная, что Дмитрий — ее судьба, она почему-то очень мало беспокоилась о том, что он больше никогда не появится в ее жизни. Она теперь вообще очень мало думала о будущем, склонив голову перед судьбой. Обязательное счастье с высшим образованием и крепкой семьей отступило в тень и не то чтобы совсем потеряло смысл, а просто Зоя поняла, что чудо, которое ей