Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Любовь есть, теперь она знала это точно.

Зоя строго повторяла себе, что ее чувства — это ее личное дело, а Дмитрий понятия не имеет, что он чья-то там вторая половинка, и вообще забыл о ее существовании быстрее, чем дошел до станции метро.

Ее уверенность, что между ними протянулась та самая «волшебная невидимая нить», так же как и чувство, что они понимают друг друга с полуслова, всего лишь иллюзия. Как студентка мединститута, она может точно сказать: когда она мечтает о Дмитрии, это любовь, но когда она чувствует, как Дмитрий мечтает о ней, это уже шизофрения. Так и до космических лучей недалеко.

И все же, все же, черт возьми, было у нее такое чувство…

«Во-первых, телепатии не существует, а в-главных, существует телефон! Мечтал бы, так позвонил!» — обрывала она себя, и почему-то было весело оттого, что она такая дура.

В следующее воскресенье Зоя с утра поехала в клинику, но, увидев в дверях приемного покоя самозабвенно курящего Руденко, тихонько развернулась и пошла обратно.

Сегодня ей бы поработать не дали. Руденко был неплохим человеком и опытным доктором, но, увы, ярым апологетом идеи, что женщинам в хирургии не место. Папа, наверное, мог бы его переубедить и наставить на путь истинный, но Зоя тщательно скрывала от коллег, кто у нее отец. Поэтому Руденко совершенно спокойно ей хамил, запрещал смотреть больных и переступать порог операционной. В его дежурства ей был доступен только один вид деятельности — заполнять истории болезни под его диктовку, и то он умудрялся ругать, что плохо написано.

Решив, зачем мучить себя и раздражать человека, Зоя направилась домой, отоспаться за всю неделю, раз уж выпала такая оказия, но ноги вдруг сами понесли ее к метро, в библиотеку. Вспомнить о своем чудесном приключении, ну и реферат надо дописать.

Сегодня Зоя уже не так робела в этом величественном здании. Уступала дорогу, но не вжималась в стенку, когда мимо проходил кто-то похожий на академика, и работа с каталогом показалась ей проще, чем в прошлый раз.

Среди прочего она выписала относительно свежий номер журнала «Ланцет» и подала библиотекарше свои требования, немного волнуясь. Казалось, библиотекарша скажет, что она еще не достойна читать такие солидные журналы, пусть сначала сделает самостоятельно хоть один аппендицит, а уж потом притворяется великим ученым.

Но библиотекарша только попросила немного подождать. Зоя выпила в буфете стаканчик кофе, который не любила, но считала непременным атрибутом научного процесса, сунулась в курилку, чуть не упала в обморок от густого табачного духа и решила, что без этого атрибута настоящей мужской профессии она, пожалуй, все-таки обойдется. В ожидании журналов она меланхолично размышляла о том, почему Руденко и остальные мужики в штыки воспринимают женщин, занимающихся так называемыми традиционно мужскими профессиями. Вообще-то до двадцатого века традиционно мужскими были все профессии, кроме разве что кормилиц да проституток. Кто-нибудь в семнадцатом веке видел женщину-бухгалтера? Доверил бы ей свои амбарные книги? А разве самый прогрессивный феодал доверил бы женщине учить своих детей? Баба, господи, да чему она научит? Куда вообще лезет, дура неграмотная? А теперь профессии бухгалтера и педагога считаются традиционно женскими, и на их представителей мужского пола смотрят как на дураков и неудачников. Равноправие наступило совсем недавно, но даже за такой короткий по историческим меркам период женщины показали, что могут работать наравне с мужчинами, и в принципе мир довольно быстро к этому привык. Но женщина-хирург, женщина-моряк, даже женщина — водитель автобуса вызывает волну гнева и воплей про неженское дело. Причем вид женщин, укладывающих железнодорожное полотно или сбивающих ломами ледяную корку с тротуаров, этих радетелей за нежную женскую натуру совершенно не трогает. Интересно почему?

Зоя улыбнулась, представив, как после работы Руденко с криком «не женское дело» выхватывает у дворничихи тяжелый лом и начинает долбить слежавшийся снег. Нет, этого не дождешься от него. Человек вообще ратует за те принципы, которые позволяют ему делать меньше, а не больше.

Наконец журналы принесли из хранения, и Зоя села заниматься, выбрав тот же стол, что и неделю назад.

Какое-то время она смотрела на бесконечные ряды столов, на высоченные стеллажи с книгами, на людей, из деликатности крадущихся, как коты, по мягким ковровым дорожкам, слушала шелест страниц, похожий на далекий шум моря, и уносилась мыслями в прошлое воскресенье, когда рядом с нею здесь был Дмитрий.

А потом открыла журнал и не заметила, как увлеклась, погрузилась в сложный клубок взаимоотношений сосудистой стенки, тромбоцитов и факторов свертывания крови.

Наступал таинственный ленинградский вечер. За окном было совсем еще светло, но день угасал, и за многими столами зажигались зеленые огоньки ламп, отчего в огромном зале становилось по-домашнему уютно.

Зоя так зачиталась, что стала представлять себя тромбоцитом в поисках дефекта эндотелия, как вдруг боковым зрением уловила какую-то тень. Подняв глаза от журнала, она увидела Дмитрия. Лица его было не разглядеть за кругом света от лампы, но Зоя сразу поняла, что это он. Она моргнула и тряхнула головой. Дима не исчез.

— Как хорошо, что я тебя нашел здесь, — шепнул он.

— Привет, — Зоя встала, стараясь не греметь стулом, но сухопарый старичок за соседним столом все равно посмотрел на нее с укоризной.

— Привет…

— Ты уже выписал книги?

Он покачал головой:

— Нет, я за тобой.

— В смысле?

Старичок кашлянул зловещим шепотом.

Дима шагнул к ней и приблизил губы к самому ее уху:

— По телефону сказали, что тебя нет дома, и я подумал, а вдруг ты сегодня здесь, — сказал он еле слышно.

— Молодые люди! — прошипел старичок с нажимом.

— Простите, пожалуйста, — прошептали они хором.

— Ведите себя прилично! Здесь публичная библиотека, а не публичный дом!

Они не хотели, а засмеялись, и теперь уже все посетители оглянулись на них.

— Нет, правда, ребята, — сказал старичок неожиданно человеческим голосом, — целоваться идите, что ли, на Неву.

Дмитрий улыбнулся старичку и приложил палец к губам. В полном молчании Зоя сдала свою литературу, и они вышли в сиреневый летний вечер.

— Что ли на Неву? — спросил