Этикет для убийц и влюбленных - Анна Фицджеральд Хили

Она ничего не говорит, но мне ответ и не требуется. Главное, не дать ей уйти.

– Я пишу для раздела «Стиль жизни» в местной газете и хотела бы задать вам несколько вопросов. – На моем лице выражение сдержанного любопытства.

– В газете? – повторяет изумленная горничная.

– Да! И мне позарез нужны советы по уборке! – Я вежливо смеюсь. – Ни ваше имя, ни имя вашего нанимателя разглашено не будет.

Конечно, никакого раздела «Стиль жизни» в «Кводди каррент» нет и в помине, а если бы и был, сомневаюсь, что Вебстеры разрешили бы своей прислуге с ним связываться. Но ничего другого мне в голову не пришло.

Некоторое время горничная разглядывает меня, а потом дерзко вскидывает бровь.

– Почему бы и нет? – бросает она с вызовом. – Я всегда хотела быть знаменитой. Вы можете назвать меня Горничной-Голландкой? Все сплошь судачат о горничных – англичанках и француженках, а ведь голландские девушки ничуть не хуже.

Я веду Голландку к столику для пикников, от которого открывается вид на гавань, и приглашаю ее присесть. День выдался погожий. На ярко-голубом небе ни облачка, на волнах играет легкая рябь. Девушка сгружает увесистые сумки, а я вытаскиваю из своей сумки небольшой ежедневник в кожаном переплете и визитную карточку.

– Диана Бин, – представляюсь я с тонкой улыбкой и протягиваю карточку. – А вы…

– Лиске. – Фамилию девушка не называет.

– Очень приятно познакомиться! Ну что, Лиске, повозимся в грязи, да? Мне любопытно, как проходит обычный день в Вебстер-коттедже. Какие секреты помогают вам поддерживать дом в чистоте? Уверена, в уборке вы любой из нас фору дадите.

Горничная взахлеб перечисляет свои обязанности по дому, и кое-что из этого похоже в лучшем случае на нездоровые амбиции, а в худшем – на откровенное рабство. Она и шьет, и немного готовит, помимо того, что ей приходится выполнять любую прихоть миссис Вебстер. Я ободряюще киваю, рисуя каракули в блокноте. Минут пять уходит на советы по вытиранию пыли, штопке и выбиванию ковров, и наконец мне удается вставить слово:

– Нам всем очень любопытно, как живут люди другого круга. Можете поделиться чем-нибудь удивительным, что вы замечали в этом выдающемся семействе?

Ее горделивая улыбка меркнет.

– Этого я не могу сказать.

– Никоим образом не собираюсь создавать вам проблемы, но мне бы хотелось лучше представлять жизнь в Вебстер-коттедже. Наши читатели так заинтригованы их…

– На прошлых выходных кое-что случилось, – неожиданно говорит Лиске и тут же зажимает рот рукой.

– Хорошее или плохое? – Я изображаю беспристрастность, смешанную с участием.

– И то и другое. – Лиске склоняет голову набок, подбирая слова. – Была одна женщина… любимица семьи. Она из Коннектикута, вечно наведывалась в дом в Род-Айленде. Жуткая неряха, со мной всегда держалась очень грубо. Никакого уважения ни к порядку, ни к личным границам! Не знаю, она это делала назло или от природы такая грязнуля, но после нее на меня всегда сваливалось вдвое больше работы.

– Непросто, наверное, управляться в таком знаменитом доме, среди выдающихся людей.

– И не говорите! – со смешком отзывается девушка. – Она была ничуть не лучше его.

– Кого?

Лиске открывает было рот, но в конце концов передумывает. Розовые ноготки барабанят по поверхности стола, она покусывает губы.

– Вообще, я чувствую себя виноватой, – говорит она, понизив голос, и теребит оборку на фартуке. – Потому что я ее прокляла.

У меня отваливается челюсть. Не хочет же она сказать, что…

– Я молилась, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое, так оно и вышло. – Опустив голову, Лиске начинает отковыривать хлопья потрескавшейся краски на краю стола. – Как думаете, это я виновата?

Я смотрю в ежедневник, чтобы скрыть замешательство. Черной магии я от этого разговора никак не ждала.

– А что произошло? Трудно выразить мнение, не зная…

– Они тискались! – объявляет она.

Брови у меня ползут вверх.

– Тискались… – повторяю я.

Лиске с трудом сдерживает возбужденный смех.

– Да! Эта женщина, которая мне так не нравилась, развлекалась в гостиной. Я там потом прибиралась и нашла одну из ее сережек под примятой диванной подушкой! Все подушки пришлось взбивать. А еще под диваном валялась подвязка – я даже не знала, что такое еще носят! – Ее щеки от вспыхнувшего румянца становятся будто еще смуглее. – Ярко-розовая!

– И куда вы ее дели?

– Выкинула. – В ее голосе чопорность, но щеки предательски горят.

– В этом коттедже впервые случилось что-то плохое?

Лиске невольно тянется к фартуку, но берет себя в руки.

– Это не для газеты, но…

– В статье будет про лимоны, средство для мытья посуды и белый уксус. Но вы меня заинтриговали. Не беспокойтесь, вы в безопасности. – Меня саму поражает искренность, с которой я говорю. – Разговор не уйдет дальше этого стола.

– Ну… У Клода тяжелый характер, – произносит девушка, потирая запястье.

– Клод – это отец? Он дурно обращается с персоналом?

– Нет, это один из сыновей. – Она прикусывает губу. – Он никого из прислуги никогда не трогал. Только своего брата.

– Клод бьет своего брата? – Мне все трудней сохранять профессиональную невозмутимость.

– Он не умеет себя контролировать, – качает головой Лиске. Похоже, Клод – главный источник ее неприятностей.

– Вы обращались в полицию?

(Надо же было такое брякнуть! Язык мой – враг мой.)

– Пыталась, но они были слишком заняты. – На мое счастье, Лиске ничего не заметила.

– Придурки, – бормочу я.

Лиске вскидывает на меня глаза, и я захлопываю ежедневник. Пора заканчивать, пока я не выдала себя окончательно.

– Спасибо, что поговорили со мной, Лиске. Наши читательницы будут счастливы узнать, как выводить…

– Только имени моего не называйте! Просто Горничная-Голландка. – В глазах, похожих на лепестки, читается мольба.

– Я никогда не раскрываю свои источники. Как мило, кстати, что вы из Голландии. Всегда хотелось там побывать.

– Я голландка лишь наполовину, – произносит она загадочным тоном. – У нас многие кто откуда. Был слуга из Малайзии, но он недавно уволился. У Вебстеров интернациональный штат.

Надо полагать.

– Ну а теперь вы местная.

– Только до завтрашнего дня. Нас отправляют в главный дом в Род-Айленде. – Она поднимается, взваливает на себя тяжелые сумки и отправляется своей дорогой.

В «Починке и отделке» я сбрасываю свой маскарадный костюм и сажусь за швейную машинку. Прострачивая клетчатые занавески, я прокручиваю в памяти недавний разговор. Постойте-ка. Странное дело – я ни разу не ляпнула ничего неловкого, не запнулась. Наверное, дело в том, что я выдавала себя за кого-то другого.

Вечером я чищу зубы и вспоминаю признания Лиске. Звонит телефон. Я выплевываю зубную пасту, шлепаю в спальню и беру трубку.

– Алло? – бормочу я, но на другом конце провода тишина.

Когда я полощу горло, звонят снова.

– Не смешно, – упрекаю я телефонный аппарат. Мое дыхание отдает мятой из-за «Листерина».

– Гертруда, – неожиданно произносит незнакомый голос в трубке. – Мой мир пуст без тебя.

У меня перехватывает дыхание, затем я устремляю обвиняющий взгляд в сторону тумбочки, где лежит любовное письмо.

– Вы Эдгар? – спрашиваю я, понизив голос, и наливаю в стакан воду из графина.

– Собственной персоной, – с сарказмом отзывается Эдгар. – Гертруда, накажи меня! Терзай