Тени Гонконга - Кристен Лэш

– С какими всеми? – жалобно интересуюсь я. – Тут нет никого, кроме нас!

– Вовсе нет, дорогая! Кроме нас с Первой Женой есть еще Вторая Жена, хотя с первой встречи она тебя точно не запомнит. А еще дети – двое моих малышей и Айи, дочь Второй Жены, и слуги – ну, те, которые не сбежали. Но тебе повезло, потому что все это… – Третья Жена взмахивает рукой, – теперь твой дом. Можешь тут ходить куда хочешь. – Она делает паузу. – Кроме чердака.

– А почему на чердак нельзя? – интересуюсь я сквозь слезы.

– Доски прогнили. Но в твоем возрасте все равно интереснее гулять на улице. Только к колодцу на заднем дворе не подходи.

– Он что, тоже прогнил?

– Там много лет назад утонула другая дочь Второй Жены. Уж поверь мне, если Первая Жена тебя застанет у колодца, то выпорет до крови.

Я шмыгаю носом, но не боюсь. Бабуля часто так грозится, но никогда не исполняет угроз. И потом, если я решу украдкой выбраться во двор и заглянуть в колодец, Первая Жена ни за что меня не поймает. Я умею ходить очень тихо. Я всегда лучше сестер охотилась на лягушек…

И тут чувство облегчения заполняет меня подобно горячему бобовому супу.

Ясно же, как мне быть, – надо сбежать!

Просто убежать домой! Они же не смогут удержать меня в доме, правда, раз тот здоровяк, что затащил меня в поезд, куда-то ушел? Вон как Первая Жена ходит, у нее все тело так перетянуто, что получается медленнее, чем на перебинтованных ногах! А Третья Жена наверняка из тех женщин, которых может ветром сдуть, иначе зачем бы ей столько украшений носить?

А Дядя уж точно не может ни за кем гоняться. Он тогда споткнется о собственные рукава.

– Ты голодная? – спрашивает Третья Жена. – С обеда остались маринованные дынные корки…

Вот завтра же и убегу.

Я тащусь по коридору за Третьей Женой и даю себе новые обеты: больше никогда меня не одурачат дядюшки с огромными рукавами и лошадками из фальшивого фарфора, а свой новый опыт поездок в поезде я использую, чтобы помочь поймать бандитов, которые могли похитить ма. Я произношу про себя короткую молитву предкам – авось тогда не случится ничего плохого из-за того, что я нарушила свой обет молчания. Можно попробовать опять перестать говорить, но это будет сложнее. Стоило раз использовать голос, как он, словно выпущенный из клетки сверчок, уже не хочет возвращаться обратно.

Просторная спальня Первой Жены разделена на две части высокой золотой ширмой с темной каймой и изображением лебедей по нижнему краю. Ее кровать по одну сторону ширмы, а моя – по другую. У меня раньше никогда не было собственной кровати. Первая Жена подходит, присаживается на краешек матраса и смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. Вечером она выглядит по-другому. Она стерла пудру с лица, но дело не только в этом. Может быть, она только благодаря тесному ципао и держалась, а переодевшись в длинную пушистую ночную рубашку, разваливается теперь на части.

Я растянулась на простынях, как морская звезда.

– Тебе тут нравится, Маленькая Мей? – напряженно спрашивает Первая Жена.

– У вас очень хороший дом, Первая Жена, но…

– Ты должна называть меня «матушка». Как все дети в этом доме.

Матушка?

Я никогда никого не буду называть так, кроме ма! Но я не хочу сейчас расстраивать Первую Жену такими словами. Не буду ее никак называть, вряд ли она заметит.

– Думаю, мне лучше завтра поехать домой, – говорю я чуть громче. – Я беспокоюсь за сестер. Они, наверное, без меня уже скучают. Я гораздо лучше них играю в бабки. Для бабок нужны быстрые руки, чтобы переворачивать как можно…

– Я знаю эту игру, – говорит со вздохом Первая Жена.

– Отлично! Можем завтра сыграть, когда поедем обратно!

Еще один долгий вздох.

Наверное, ночью, когда она снимает ципао, ей приходится особенно глубоко дышать.

– Послушай меня, – говорит Первая Жена, и меня охватывает уныние. «Послушай меня» взрослые говорят, когда не слушают тебя. – Твоя семья в Цзянсу… занята, а ты теперь живешь в Шанхае. Разве это не замечательно? Шанхай… – Она почему-то останавливается и сглатывает. Наверное, сама слишком разволновалась. Потом продолжает: – Шанхай – город, где сбываются мечты. Так мне сказали родители много лет назад. У тебя наверняка есть мечты, они у всех детей есть.

Я мечтаю, чтобы ма вернулась.

Мечтаю о том, чтобы у меня появился велосипед и на нем можно было бы уехать – так легче сбежать.

– Твоя жизнь здесь будет гораздо лучше, – продолжает она, – а ты в обмен принесешь в мою жизнь удачу. Все знают, что завести приемного ребенка – самый надежный путь к беременности, но я уверена, что этим дело не ограничится. Предсказательница мне все объяснила. – Первая Жена теребит простыню. – Она сказала мне, что после тебя… благодаря тебе я рожу сына. Единственного мальчика в доме.

О чем она вообще говорит?

Разве она не знает, что предсказательница когда-то сказала бабулиным родителям?

Она видела, какие у бабули ноги?

– Жизнь? – переспрашиваю я на случай, если что-то не так поняла. – То есть вы хотите оставить меня навсегда?

Жизнь? Пока я не умру? Жизнь – это так долго! Бабуля вон какая старая, как дракон! Первая Жена еще раз тяжело вздыхает, и все. Никаких объяснений. Придется бежать отсюда сразу же, как она отвернется. Как только в комнате потемнеет. Как только сердце у меня перестанет так сильно колотиться. Ждать некогда.

Ночной воздух какой-то теплый и жирный, но на улице все равно легче дышать, чем в доме. Я снова в своем поношенном платье, в котором приехала сюда, и в туфлях с разбитыми подошвами. И снова с двумя косичками, хотя заплела я их не очень хорошо. От меня пахнет железной дорогой, и Старшая Сестра будет надо мной смеяться, когда я вернусь, – ну и ладно, я все равно буду ее долго-долго обнимать, пусть даже она костлявая, угловатая и вечно задирается.

И кстати о запахах. Чем это таким сладким пахло в доме Дяди?

Мне это напомнило тот случай, когда после сливовых дождей ма постелила одеяло под цветущими вишнями и трясла ветки, пока цветы не осыпались на одеяло. Но не успела она собрать цветы, чтобы потом что-то из них приготовить, как я сунула голову в цветочную кучу цветов и втянула носом воздух. Потом я несколько дней никаких других запахов не чувствовала. Все, что я ела, было на вкус как бумага.

Я останавливаюсь у бамбуковой ограды, чтобы оглядеться