Тени Гонконга - Кристен Лэш

Там так мало звезд.

Куда они все делись?

Что это все же за место?

Кто-то хватает меня за плечо.

– Эй, отпустите! – кричу я.

Это Первая Жена. Она только притворялась слабой! На самом деле она очень сильная!

Теперь она хватает меня за руку, но не держит ее, а все сильнее и сильнее заламывает назад. Мне так больно, что кажется, будто станет легче, если она ее сломает. Первая Жена тащит меня обратно в дом. Нет, не просто в дом. Наверх.

Все выше, выше и выше.

И отрывисто сообщает, пока тащит меня за собой, что мы идем на чердак.

Тот самый, где, по словам Третьей Жены, прогнили доски.

Она тащит меня все выше по темным узким лестницам, пока мы не доходим до комнаты с некрашеными деревянными стенами, где нет ничего, кроме огромного безобразного платяного шкафа. В потолке есть окна, но они слишком высоко, не вылезешь. Это и есть чердак? Как зал почитания предков, только меньше? И темнее? Она же не оставит меня тут одну, правда? Не бросит меня? Я начинаю кричать, цепляюсь за нее, но она пинком отправляет меня на пол.

Голова у меня плывет, собственные крики звучат где-то далеко-далеко.

Она совсем не как бабуля.

Некоторые взрослые все-таки делают больно.

Она уходит. Запирает дверь за собой.

Я слишком хорошо помню звук запирающейся двери.

Я пытаюсь выговорить: «Выпустите меня, пожалуйста, выпустите!», но на самом деле просто все еще слишком громко кричу.

Звук ее шагов затихает вдали.

Все будет хорошо, нужно только закрыть глаза и не смотреть. Да, главное, не смотреть. В прошлый раз, когда меня заперли, проблема была именно в том, что я смотрела на то, что вокруг. Смотреть – вот главная ошибка. Я закрываю рот, и глаза тоже. Забавно, но я не плачу. Я заметила, что, когда кто-то смотрит, слезы у меня текут легко, но, когда я одна, они часто остаются во мне, впитываются внутрь. Становятся частью меня.

Наверное, это и значит «прогнивший».

Я крепко обхватываю себя руками, все еще стараясь закрыть все, что можно, но потом чувствую, что в кармане что-то колется.

Там что-то есть.

В прошлый раз, когда такое случилось, там оказалась бамбуковая крыса, которую мои сестры поймали у реки, и она так укусила меня за палец, что я думала, никогда ее не отдеру.

Я решаюсь чуть-чуть приоткрыть глаза, но глядеть только вниз.

Мешочек?

Мамин мешочек!

Должно быть, Старшая Сестра засунула мне его в карман до моего отъезда с па, а я даже не заметила.

Натренировалась на бамбуковой крысе, наверное.

Ох, а ведь если бы я не попыталась сбежать, если б я не надела это платье, Первая Жена выбросила бы его вместе с этим кусочком памяти о ма! Спасибо предкам! Я вытаскиваю мешочек из кармана и пытаюсь развязать шнурок, но он никак не развязывается. Я скатываю мешочек будто свиток, и шнурок просто с него соскальзывает.

Я засовываю в него руку и достаю два сложенных квадратика бумаги.

Первый я разворачиваю так быстро, что он почти улетает.

Это написанное красками изображение. Конечно, ма часто рисовала красками.

Но вот от того, что именно она нарисовала, у меня перехватывает дыхание.

Там изображен этот чердак, этот большой шкаф с той же точки, на которой я сейчас сижу. Но если ма младшая сестра Дяди, наверное, она здесь жила, так что проблема не в этом.

Проблема в другом…

Я смотрю на шкаф передо мной, потом на мамин рисунок, потом опять на шкаф, потом опять на рисунок.

Не могу понять, у меня все еще закрыт рот или я опять кричу?

Ма нарисовала белую руку, вылезающую из гардероба.

Гонконг, сентябрь 1953 года

У Мей такое чувство, что ужина она дожидалась целую вечность, но, возможно, на самом деле она ждала объяснения – с того самого момента, как впервые открыла письмо с приглашением.

В столовой у Холли действительно шесть медиумов, или по крайней мере шесть незнакомцев, плюс сама Холли.

Заполучила ли она тех гостей, которых хотела?

Расскажет ли им, зачем нужно именно шесть сеансов? Попросят ли их связаться с шестью разными духами? Надо ли будет это делать всем одновременно?

Или каждый вечер один человек будет проводить один сеанс, а остальные наблюдать?

Отделка столовой Холли Чжан великолепна до неприличия: сплошная позолота, мрамор и стены в зеркалах. Мей прикрывает глаза, чтобы не смотреть в эти зеркала. Она осознает в приступе смущения, что недостаточно нарядно одета для этого ужина – на других наряды с таким количеством слоев, что можно мумифицировать труп. Во главе стола сидит Холли Чжан, и она словно вышла из своих собственных фильмов – повсюду пальмовые листья и тонкие сигареты. Губы у нее сочатся красной помадой, зубы сверкают, как отбеленные, парик отчаянно черный, платье бесформенно свисает с плеч, словно занавески с карниза.

Вокруг начинают суетиться слуги, разнося подносы с угощениями: жареные пирожки со свининой, напоминающие сжатые кулаки. Черные кунжутные шарики. «Вывернутые» кокосовые булочки. Светло-желтые яичные тарталетки с крошащейся корочкой.

Мей держит в руке пирожок и откусывает его маленькими кусочками. Бумага, в которую он завернут, лучшего качества, чем большая часть ее рисовальной бумаги. Начинку Мей выгребает до последней капельки ложкой размером с яйцо дрозда. Когда Холли спрашивает, нравится ли ей угощение, Мей заставляет себя улыбнуться так широко, что щеки сводит.

Холли еще ни слова не сказала о том, зачем они здесь на самом деле собрались, и чем больше Мей ест, тем больше вопросов повисает у нее на самом кончике языка.

Слева от Мей сидит молодая женщина, которая действительно похожа на профессионального медиума. Лицо выбелено, как в опере, глаза так сильно подведены сурьмой, что ей трудно держать их полностью открытыми. Она называет себя госпожой Лау и требует обращаться к ней именно так. Госпожа Лау рассказывает, что она родом из Гуанчжоу, что деньги ей нужны, чтобы перевезти родных в Гонконг, и что она собирается победить. Прямо напротив госпожи Лау сидит Пен, девушка с неброской внешностью, которая заливается краской каждый раз, когда к ней обращается сидящий рядом молодой человек.

На этом молодом человеке хорошо скроенный костюм в западном стиле, и Мей не уверена, китаец он или белый. Волосы у него на несколько оттенков светлее черного, а глаза странного темно-синего цвета. Он никак не представился, во всяком случае ей.

Слева от него и справа от Мей