Искатель, 2010 № 12 - Журнал «Искатель»
Когда они вышли, дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и Антон услышал скрипучий поворот ключа.
— Я бы что-нибудь выпила, — сказала Кристина. — Не очень понимаю, Тиль, для чего ты потащил нас в эту обитель Господа, я сто лет не была в церкви, а ночью — вообще никогда. Не скажу, что это сильно впечатляет, хотя на кого-то гулкое темное пространство может действовать самым неожиданным образом.
— Поедем домой, — предложил Манн. — Я вообще-то не принимаю клиентов дома, Криста не любит...
— Не в этом случае, — быстро сказала Кристина. — Конечно, поедем. Будем пить кофе, коньяк, и ты скажешь наконец, что тебе дала эта церковная мистика.
Антон молчал, не очень понимая, что с ним происходит. Смутные воспоминания касались поверхности сознания и мгновенно погружались в небытие, не будучи осознанными. Он понимал, что не нужно стараться вытащить воспоминания, от мысленных усилий они только канут окончательно, и он шел за Манном, будто сомнамбула по карнизу, он не боялся упасть, но страх чего-то, что было для него очень важно, не проходил, даже усиливался. Когда они сели в машину — Антон с Кристиной сзади, — чувство неподотчетного страха заставило его вцепиться левой рукой в дверную ручку.
Ехали недолго, Антон не ориентировался в ночном Амстердаме, ему только показалось, что они проехали базарчик, где он вчера купил два пакетика с ягодами — черникой и земляникой, почему-то захотелось, хотя он прежде не испытывал интереса к ягодам. А может, это был другой базарчик — их в Амстердаме десятки. А может — вовсе не базарчик, просто показалось.
Поднялись по широкой лестнице, которая была бы на месте во дворце восемнадцатого века, а здесь выглядела архитектурным излишеством. Кристина вошла первой и сразу пошла на кухню, а Антона Манн ввел в небольшую уютную гостиную, включил не верхний свет, а торшер, стоявший у углового дивана, придвинул овальный журнальный столик, жестом показал Антону: садитесь тут, а сам принялся доставать из серванта маленькие рюмочки, фаянсовые кофейные чашечки с красивым синим рисунком, такие тоненькие, что, казалось, сожмешь в ладони — сломаешь.
— Вы что-нибудь поняли из того, что... — Антон не закончил фразу, Манн сделал жест, призывающий хранить молчание.
Вошла Кристина с кофейником в одной руке и сложенной скатертью в другой. Манн забрал у жены скатерть, умело расстелил на журнальном столике, расставил чашки, достал из серванта початую бутылку «Наполеона», разлил коньяк по рюмочкам, сел на диван рядом с Антоном — Кристина устроилась на пуфике напротив — и сказал:
— Давайте выпьем, изгоним ночной мрак из наших душ и разберемся.
— Разберемся? — сказал Антон, не сумев скрыть иронии.
— Если вы помните, — продолжал Манн, отпив кофе и поднеся к губам рюмку с коньяком, — я произнес три слова там, в церкви, когда вы описали свое дежа вю.
— Да, — неуверенно произнес Антон. — Что-то вы сказали про луну. И еще...
— Луна, молитва, страх. Вы сказали, что видели луну, но вы не могли ее видеть, вверху цветной непрозрачный витраж, можно только догадаться, что снаружи довольно светло. К тому же луна недавно взошла.
— Знаете, — медленно произнес Антон, вызывая в памяти заботливо погруженное в нужную ячейку видение, — теперь, пожалуй... раньше не обратил внимания, но вы правильно прицепились к словам... Я действительно видел полную луну над головой, она светила над куполом — странно, да, я знаю, там мозаика... И два других слова — молитва и страх. Мы пришли в эту церковь с Эсти, чтобы она помолилась Мадонне, потому что... Ей было страшно. Мне — нет, но я ощущал ее страх как собственный. Она очень боялась... чего? Не могу вспомнить.
— И не надо, — быстро сказал Манн и положил ладонь на колено Антона. — Ничего не делайте насильно. Память — очень ненадежный свидетель, а когда на нее давишь, становится еще и непредсказуемой. Эсти... Это та же девушка, что была в церкви, когда, как вы считаете, некто убил художника?
— Да.
— Сцена в церкви... Как по-вашему, она произошла до убийства или после? Не нужно думать, отвечайте первое, что хочется сказать.
— До.
— Задолго, как вам кажется?
— Не помню. Может, за день.
— А теперь попробуйте вызвать в памяти образ Эсти. Не днем. Днем вы ее плохо запомнили. Ночью, когда были вдвоем.
— Я понимаю. Невысокого роста, на голову ниже меня. Волосы светлые, длинные, ниже плеч. Не блондинка, скорее светлая шатенка... Прическа... Небольшая челка треугольничком, если вы понимаете, что... и волосы чуть ниже плеч, очень красиво, будто волна... Глаза... светлые... Голубые? Серые? Нос прямой, может, чуть с горбинкой, но не уверен. Губы... бледные... без помады, мне кажется. Уши закрыты волосами, но, кажется, видны маленькие сережки, зеленые... Одежда... Послушайте, я совсем не могу вспомнить, во что она была одета. Платье? Брюки? Не...
— Может, она по-разному была одета, и потому ваша память... Я имею в виду: ночью и потом днем, когда...
— Может быть. Скорее всего, вы правы. Такое ощущение, будто одежда расплывается...
— Что-нибудь еще... Может, одно воспоминание цепляет и тянет за собой другое? Не нужно специально, но если...
— Нет, — покачал головой Антон.
— Хорошо, — сказал Манн, помолчав. — Потом, не сейчас. Подумайте над противоречием — вы сказали, что не знакомы с этой девушкой. Но знаете ее имя, помните лицо.
— Я...
— Не сейчас, хорошо? Хватит об этом. Давайте пить кофе, и Криста расскажет нам о сегодняшнем вернисаже. Тебе понравилось, Криста?
Кристина, похоже, была под впечатлением от рассказа Антона, она медленно приходила в себя, ей совсем не хотелось рассказывать о вернисаже, но она понимала желание мужа отвлечь внимание гостя.
Они пили кофе, коньяк Антон пить не стал, он не любил ощущение, возникавшее, когда в горле начинало гореть, а в желудке разливался жар. Неприятно, что за удовольствие получают другие от крепких напитков? Манн отметил, что гость отодвинул рюмку, настаивать не стал и больше ему не наливал. Разговор зашел о последних веяниях в примитивизме, Кристина вспомнила, как месяца два назад Ван Барстен едва не подрался на выставке с Кирпом, тележурналистом с первого канала, причина была пустяковая, но Якоб вышел из себя и назвал Кирпа... как же он его назвал?.. Они бросились друг на друга с кулаками, их не сразу разняли.
— Вот как? — удивился Манн. — А я слышал, что Ван Барстен — человек флегматичный,