Мертвое озеро. Возвращение - Керри Райан

«Может, она хочет сделать мне сюрприз», – думаю я. Но тут гляжу на дату и чувствую, будто меня ударили в живот. Письмо пришло месяц назад.

Опускаюсь на пол и тянусь за следующим конвертом. Ланни снова принята, уже в Беркли. И в Смит. И в Принстон. И в Дьюк. Трясу головой, силясь все осознать. Я всегда знала, что Ланни у нас умница, но сейчас у меня просто взрывается мозг. Грудь раздувается от гордости за то, чего моя дочь достигла.

Но гордость мешается с растерянностью. Почему она не поделилась новостями? Почему держала все в секрете? И как я не заметила писем, приходивших по почте?

Присматриваюсь к конвертам и замечаю, что они были отправлены на абонентский ящик, а не на домашний адрес. То есть Ланни действовала намеренно. Ей надо было найти почтовое отделение, которое согласится сдать ящик несовершеннолетней, – притом заранее, еще до подачи заявок. Для этого потребовалось планирование. Усилия. Но зачем?

Я снова думаю о Конноре. Мне казалось, что я знаю моего сына и что у него нет от меня секретов. Но я ошибалась.

Выходит, насчет Ланни я ошибалась тоже…

Слезы щиплют мне глаза. Я думаю обо всех семейных ужинах, что были у нас за прошедшие недели, когда Ланни могла все рассказать. Сколько раз она сидела с нами за столом, и у нее внутри пузырилась радость от полученного письма с одобрением ее кандидатуры, но она молчала, скрывая новость от нас. Мы ведь постоянно говорили про колледж. Ланни говорила, что планирует поступить в местный, а потом уже решить, хочет ли подавать документы еще куда-то. Я не оспаривала ее план, отчасти испытывая облегчение оттого, что моя дочь хочет оставаться ближе к дому.

Она подала документы во все эти университеты просто из любопытства? Чтобы посмотреть, что получится? Или здесь нечто большее?

Я сама не знаю, хочу ли, чтобы это оказалось реальностью, или нет. У меня разрывается сердце при мысли, что на следующий год она уедет, но одновременно оно разбивается на осколки, когда я думаю, что она специально хочет остаться и отказаться от возможностей, которые предоставляют эти письма.

Прячу лицо в ладонях. И как теперь заговорить с ней об этом? Ланни придет в ярость, если я признаюсь, что рылась в ее вещах. Всякая надежда на честный, открытый разговор сразу же полетит к чертям. Она никогда больше не доверится мне.

Я ругаюсь вполголоса, злая одновременно на себя за любопытство – и на Ланни за то, что хранила секреты. Потому что, естественно, теперь мне придется проверить, не скрывает ли она еще чего-нибудь. Как бы мне ни хотелось выйти и закрыть дверь, я не могу так это оставить. Решительно выдохнув, ощущая сосущую пустоту в груди, обвожу глазами ее комнату. Придется провести обыск. И у Коннора тоже. Пускай я нарушу их личные границы, у меня нет выбора.

Это еще один неприятный аспект родительства. В реальности я не друг моим детям, а мать. И это означает, что мне приходится делать трудный выбор, чтобы уберечь их от опасностей, даже сознавая, что я могу их разозлить или задеть их чувства.

Медленно, методично обыскиваю ее комнату. Проверяю заднюю стенку шкафа, книги, страницу за страницей, карманы курток и выдвижные ящики комода. К счастью, мне не попадается ничего необычного. Но все меняется, когда я загружаю ее компьютер. Естественно, он защищен паролем, но каждый раз, когда дарю детям любое электронное оборудование, я устанавливаю туда мастер-пароль, предоставляющий мне доступ. Я отключаю защиту, которая была у Ланни, и начинаю просматривать ее файлы и проверять историю поиска. Обращаю внимание, что она использует VPN и браузер, который очищает кеш всякий раз, когда окно закрывается. Умная девочка. Но никакие данные нельзя удалить полностью. Через пять минут я нахожу ее личную страничку в «Инстаграме»[2]. У меня падает сердце.

– Ланни, нет, – шепчу я себе под нос. Я миллионы раз говорила детям, что не разрешаю заводить аккаунты в соцсетях. Понимаю, для них это сложно, особенно в современном мире, но риск слишком велик. Мне казалось, они слушают. Казалось, они понимают.

А оказалось – нет.

Предательство дочери глубоко ранит меня. Я листаю ленту Ланни в «Инстаграме», ощущая черную дыру глубоко внутри. По крайней мере, она осторожна с постами. Использует фальшивое имя и данные. Ни на одном снимке нет узнаваемых объектов или изображений, которые могли бы привязать ее к семье или к Ноксвиллу. По факту она публикует в основном фото самых обычных повседневных предметов. Должна признать, они хороши… Как я не замечала, когда она снимает? И как не обратила внимания на ее талант?

Откидываюсь на спинку ее рабочего кресла. Возле клавиатуры разбросаны несколько тюбиков помады и карандаш для бровей. Рядом стоит дезодорант.

В любой переполненной людьми комнате, даже с закрытыми глазами, я все равно отыщу дочь по запаху. Этой безошибочно указывающей на нее смеси несмываемого кондиционера для волос, масла для тела, блеска для губ и кислых желейных леденцов.

Я узнаю ее голос из тысячи. Распознаю малейшее ее прикосновение к моей коже.

Все, что мне известно о моей дочери, хранится в самой глубине моего существа. Ее ДНК по-прежнему у меня в крови.

Но еще больше я про нее не знаю. И до сих пор этого не понимала.

Осознание убивает меня.

Я открываю меню «Инстаграма» и долго копаюсь в настройках, пытаясь разобраться, как удалить аккаунт. Потом останавливаюсь, колеблясь. Разумно было бы сейчас нажать на кнопку. Я запрещала Ланни заводить соцсети. Это плюс факт, что ей еще семнадцать и она несовершеннолетняя, дает мне полное право удалить ее аккаунт, не спрашивая разрешения. Она придет в ярость. Возненавидит меня. Но я сталкивалась с ее яростью и раньше. Всякий раз, когда была вынуждена сказать, что надо паковать вещи и выбирать себе новое имя. Если что и воспламеняет Ланни, так это ощущение несправедливости.

Но разница в том, что она больше не ребенок. Как свидетельствуют письма с одобрением ее кандидатуры под кроватью, она опасно близка к тому, чтобы стать взрослой. Если решит уехать в колледж, меня больше не будет рядом, чтобы следить, куда она идет, с кем разговаривает и чем занимается. Я больше не смогу