Код 93. Районы - Оливье Норек

– Буду осторожнее, чтобы не испачкаться. Благодарю тебя.

Однако она вовсе не собиралась отпускать Коста.

– Виктор, где твоя учтивость? Ведь не оставишь же ты вот так пожилую даму. Расскажи мне немного о себе. Если не ошибаюсь, два трупа эквивалентны двум визитам в Институт судебно-медицинской экспертизы. Скажи-ка, эта патологоанатом, Леа Маркан, – как она? Она, по крайней мере, знает о твоем существовании?

– Теперь, думаю, да. Но по работе…

Зная Коста достаточно долго, старуха не могла не заметить, что тот собирается уклониться от ответа, и закончила фразу вместо него:

– А главное, тебе до чертиков страшно снова подпустить кого-то поближе.

Тишина в телефонной трубке сделалась неловкой.

– Мне известны все твои доводы, Кост, – они одни и те же который год. Только вот однажды надо позволить себе перевернуть страницу. Она ушла, и твоей вины тут нет.

– Я мог бы оказаться там на час раньше… – прошептал он и разъединился.

Однако, будь он там часом раньше, это бы ничего не изменило. Кост знал, что она просто взялась бы за дело по-другому – в другом месте в другое время.

И даже если бы он смирился с этой мыслью, тот день намертво, как смола, пристал к коже.

* * *

В тот день Кост вернулся после наступления темноты. Несмотря на тишину, белое пальто на спинке кресла в гостиной послужило подтверждением, что он в доме не один. Он бросил взгляд на часы, вздохнул, приготовил фразу с извинениями. Потому что опоздал. Потому что не позвонил. Потому что знал: без него ей всегда не по себе и она нуждается в его присутствии.

Долгое время ему удавалось выходить сухим из воды, оставаться закоренелым холостяком, хотя окружающие за него переживали. Он не доверял любви: всем, кто держится за руки, смотрит друг другу в глаза и заканчивает фразы друг за дружку. Любовь не соблюдает никаких границ, как детская рука, раскрашивающая картинку. А потом на его жизненном пути появилась она. Такая хрупкая. Кост упрятал в тюрьму типа, который причинил ей зло, но этого оказалось недостаточно. Осталась метка, рана, пустота. А поскольку флик создан для того, чтобы защищать, он влюбился. Влюбился в девушку, которая вот уже почти два года как нашла убежище в его квартире и которая любила в жизни только его одного.

На столе в гостиной он заметил пепельницу с потушенной сигаретой и голубую чашку. Эту чашку подарила ему она, попросив уделить время для утреннего кофе. Только одной чашки. Вместе с ней. Он охотно попытался, но потом старые привычки опять взяли свое. Тогда она стала время от времени брать у него эту чашку, пока не присвоила ее. Окончательно.

Он звал ее все громче и громче, заходя в каждую комнату, наконец остановился перед закрытой дверью ванной и положил на нее руку, не осмеливаясь толкнуть или постучать. Отказываясь признать то, что уже и так знал. Прежде чем решиться, он много раз прошептал ее имя.

По ту сторону двери, в красной воде, уже остывшей, плавало ее тело. В невесомости длинные черные волосы собрались короной вокруг ее лица. Обращенные к небу запястья глубоко рассечены. Он что-то крикнул, в этом он был уверен. Чтобы вынуть ее из ванны, он погрузил в воду обе руки, завел их ей под спину и ноги. Не удержав равновесия, ударился о раковину. Выпало письмо.

Он приподнял ее, будто спящую, вода струилась с ее волос, с кончиков пальцев рук и ног. Внезапно охваченный печалью и полнейшим бессилием, он безвольно соскользнул по стене, все еще обнимая ее. Он плакал, в этом он тоже был уверен. Он сжал ее – слишком сильно, сказала бы она, – и поцеловал прямо в губы, словно у него еще оставалось время ее любить.

Потом с трудом встал, чтобы наконец положить ее на кровать. Очень нежно. И улегся рядом, говоря с ней, прикрыв ее покрывалом, прося прощения, спрашивая почему. Почему?

Он побежал в ванную, он искал везде: на краю раковины, на полке с ее духами, на полу, затем встал на колени у ванны. В воде плавали две размокшие страницы, равномерно окрашенные голубоватым цветом чернил, – извинения или упреки, которых он никогда не прочтет.

Остальные его воспоминания были достаточно расплывчатыми. Он чувствовал лишь ярость и горе; и от этих смешанных чувств отчаянно хотелось завыть и рухнуть на пол, или слушать слова утешения, или избить кого-нибудь, случайно подвернувшегося под руку.

Он снова вернулся к ней и вообразил, что ничего никому не скажет никогда – просто так и будет здесь лежать. Затем, уже посреди ночи, он позвонил Матиасу Обену. Просто попросил приехать; остальное сообщила интонация его голоса. По дороге его друг проскочил на красный свет всюду, где только было возможно, наверняка снес пару зеркал заднего вида и меньше чем через пятнадцать минут уже тяжело молотил кулаками в дверь. Не выдержав ожидания, он воспользовался дубликатом ключей, которые Кост доверил ему на всякий случай. Прошел по коридору, потом сунул голову в спальню и увидел два переплетенных тела.

Со всей невероятной нежностью, на какую был способен, такой удивительной при его внешности, он попытался их разлучить. Кост воспротивился, вознегодовал, стал отбиваться, и Обен принимал удары столько времени, сколько потребовалось.

Вошли только Матиас и начальник службы криминалистического учета. Друг не позволил Косту оставаться в этот вечер одному и позвонил жене, которая приехала его забрать. Два дня Кост был под присмотром семьи Обен, а потом решил вернуться к себе, чтобы все методично переломать. И выбросить.

В тот вечер в разгромленной квартире он приготовил себе ванну и, лежа в ней, на мгновение подумал, что у него больше никогда не будет сил выбраться из этой воды.

С того самого дня в квартире не было ничего, кроме кровати, низкого столика и диванчика.

Долгое время Кост получал корреспонденцию на ее имя, ничего не делая, чтобы это прекратилось. Некоторые госучреждения, какие-то косметические фирмы или интернет-магазины одежды считали, что она еще жива, и его это устраивало. Целиком и полностью.

Даже сейчас он воздерживался от того, чтобы спать на ее стороне кровати.

Конец дня не принес, как выражаются полицейские в своих рапортах, ни одной детали, которая могла бы заинтересовать следствие. В районе Бельведер Ронан и Де Риттер не собрали никаких свидетельств. Прослушка телефона Малыша Кулибали спокойно бездействовала в ожидании звонков. Что касается прессы, журналист Марк Фарель оказался единственным, кто согласился