Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– Он ничего не помнит, – мрачно сообщила Беатрис. – Я могу сказать тебе, что он явился сюда вместе с Марианой – и сказал, что ему надо с кем-то встретиться.

– Он с кем-то говорил в баре?

– Нет, но… – Беатрис замолкла, взглянув на Альберто. Похоже, тот даже не осознавал того, что они говорят о нем. – Знаешь, я почти уверена, что это имело какое-то отношение к Сантьяго, – сказала барменша, понизив голос, чтобы ее мог слышать только Мигель.

Мигелю не было нужды спрашивать фамилию этого Сантьяго – он и так отлично знал, кто это. И знал, на что способен Сантьяго, особенно когда речь шла о тех, кто должен ему деньги.

– Альберто, – сказал он, немного повысив голос, чтобы попытаться пробиться сквозь туман горя и вины потерявшего ребенка отца. – Альберто, вчера вечером ты встречался с кем-то из людей Сантьяго?

Мужчина с несчастным видом кивнул, даже не потрудившись оторвать голову от ладоней.

– Oye, amigo, mírame[21], – уже более сурово приказал Мигель.

Альберто сделал усилие и посмотрел на него.

– Mija esta desaparecida[22], – шепнул он.

Мигель вздохнул и положил ладонь ему на спину.

– Я знаю. Я знаю, что твоя дочь пропала. Поэтому я здесь. Скажи, ты должен Сантьяго деньги? Это и заставило тебя прийти сюда?

Мужчина долго молчал, затем наконец кивнул.

– Sí[23]. Я должен ему много денег… После того как умерла моя Росарио, мне нужны были деньги, чтобы похоронить ее. И ребенку столько всего нужно. А я не могу… – Его голос пресекся, снова перейдя в рыдания. – Я не могу прожить неделю без…

Он не закончил предложение, но Мигелю это и не нужно было. Он уже встречался с Альберто несколько месяцев назад – хотя тот наверняка не помнил этого. Жена Мигеля, Ильда, училась в школе вместе с Росарио Руис, которая тогда звалась Росарио Чавес, и он, Мигель, сопровождал ее, когда она пошла на похороны молодой матери после того, как та умерла во вторых родах.

У Альберто тогда был ошалелый вид – как будто он пробудился от какого-то прекрасного сна и обнаружил, что его жизнь превратилась в кошмар наяву. Теперь, семь месяцев спустя, он был худ и бледен, с запавшими глазами. Это были глаза человека, так отчаянно желающего избавиться от призраков, неотступно преследующих его, что он готов был сделать все что угодно, сказать все что угодно, отдать что угодно, лишь бы спастись от них хотя бы ненадолго.

Отдать что угодно…

Был ли он настолько доведен до отчаяния, что отдал своего собственного ребенка?

– Альберто… – начал Мигель, говоря медленно и тихо. – Может ли быть, что ты… сделал что-то с Марианой? Что-то, чего ты не помнишь?

А может, что-то, что ты помнишь, но боишься сказать вслух?

Глаза Альберто раскрылись шире, лицо побледнело еще больше. Он достал что-то из кармана и положил на барную стойку. Затем оттолкнулся от нее с такой силой и так быстро, что барный стул, на котором он сидел, опрокинулся и проскользил несколько футов по липкому бетонному полу. Несколько секунд спустя Мигель услышал, как мужчина блюет в переулке за баром.

Он взглянул на вещицу, лежащую на барной стойке, – это был крошечный розовый носок.

Наши дни

Матео отвечает после первого же гудка.

– ¿Bueno? – с нетерпением спрашивает он. – Ну что?

– В каком смысле ну что? – повторяю я его вопрос более раздраженно, чем намеревалась.

– Ну что, это она?

Насмешливо фыркаю.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь.

– Ага, стало быть, сама она в этом не убеждена.

– Матео, она настояла на проведении своего собственного теста ДНК, в котором участвовали только она и я. Она записала нас на него, позвонив в лабораторию здесь, в Сан-Хуане, еще до того, как выехала из дома!

– И ты пошла на это?

Мой муж нисколько не удивлен тем, что она потребовала проведения этого теста – он удивлен тем, что я согласилась пройти его.

– А что еще я могла сделать? – со злостью шиплю я, сидя в машине, которая припаркована перед Управлением полиции Сан-Хуана.

– Хорошо, хорошо, – кивает мой муж, и я так и вижу, как он вскидывает ладони в примирительном жесте, словно говоря мне: «Пожалуйста, успокойся». – Ну и что теперь?

– Понятия не имею. Она что-то говорила об установлении фактов… ах да – потому что она «специалист по проверке фактов». Это вроде как ее работа.

– Как это?

– Она занимается подтверждением фактов для журнальных статей.

– Ah, sí, claro[24]. В новостях в отношении политиков это делают все время. Чтобы проверить, кто из них врет, а кто говорит правду. Ясно, значит, она занимается расследованиями. Но, Исабель, это совсем не плохо. Я хочу сказать, что придут результаты ваших тестов ДНК и подтвердят то, что ты и так уже знаешь, – что она твоя сестра. Но они не скажут тебе, что произошло в тот день. Хочешь услышать мой совет? Не мешай ей расследовать – пусть она расследует это дело сколько ей угодно. Возможно, она раскопает то, чего не смог обнаружить никто другой.

Я обдумываю его слова, не желая подавлять свое раздражение, но понимая, что он прав.

– Я просто… – Вздыхаю, потираю переносицу, и мой тон смягчается: теперь в нем звучит не досада, а разочарование. – Я хотела, чтобы она осознала это сразу. Как я сама… просто знаю это, и все. Я хотела, чтобы она почувствовала эту связь между нами, даже если она и не может помнить, что я ее сестра.

Его голос тоже становится мягче, когда он отвечает:

– Я тебя понимаю. Но ты должна помнить – ты всю свою жизнь искала человека, который даже не подозревал, что его потеряли. Нельзя ожидать, что она будет рада тому, что рядом с ней появилась ты и сообщила, что те единственные родители, которых она знала, преступники. Ведь они были ее родителями. А ты для нее все еще просто чужая женщина.

– Но это так неправильно, так несправедливо! – хнычу я, как обиженный ребенок. – Я ее родная сестра! Она должна быть зла на этих… на этих самозванцев, которые украли ее у настоящей семьи!

– Послушай, детка, я понимаю, что для тебя это тяжело, но