Деловая поездка - Джесси Гарсиа

Вначале я не думала, что у нас с ним что-то выйдет. Гленну нет еще и сорока – рядом с ним я чувствовала себя гораздо старше. Но оказалось, что мы оба любим живую музыку; мы начали ходить на концерты и шоу, танцевали вместе, во время танца в первый раз поцеловались – а закончился тот вечер ночью у него в трейлере.

Несколько месяцев все было просто сказочно. Серьезно, я уже решила, что встретила прекрасного принца! Мы веселились допоздна, спали вместе, занимались любовью до завтрака, а иногда и после, а по выходным гоняли по проселкам на его «Харлее». Очень скоро я переехала к нему; изначальный план пожить одной и прочно встать на ноги померк в сиянии новой любви.

Первый тревожный звоночек раздался, когда у меня сломалась машина. Гленн настоял на том, чтобы продать эту развалюху на металлолом: он, мол, и сам меня отвезет всюду, куда понадобится. Мысль остаться без машины совсем меня не радовала. Мы со «старушкой Мейв» – так я ее прозвала – не разлучались уже почти десять лет, и меня тревожило, что без нее я окажусь в зависимости от Гленна. Но он уверял, что это самое разумное решение: ведь рабочий день у него ненормированный (Гленн работает на стройке), может приезжать и уезжать когда пожелает. На складе металлолома мы выручили за мою милую Мейв шестьсот долларов. Гленн объявил, что они пойдут на «домашние расходы», – и сунул к себе в карман.

Потом начал ревновать. Стоило мне обменяться парой слов с продавцом в магазине, Гленн принимался допытываться: «Он тебе понравился? Признавайся, хочешь его?» Начал указывать, что мне надевать на работу: «Что это за топик, у тебя из него сиськи вываливаются» или «Этот цвет тебе не идет – выглядишь совсем старухой».

Нервничал, когда я куда-нибудь уходила одна, даже просто прогуляться в выходной. «Зачем тебе оставаться без меня? – спрашивал он. – Мы же любим друг друга!» А когда мы куда-то шли вместе, непременно крепко меня обнимал. Поначалу я тоже видела в этом знак любви, но постепенно становилось ясно: это не любовь, а собственничество.

Дальше начался грубый секс. Как-то раз Гленн захотел привязать меня к кровати. Я ответила: ну уж нет! Отказа он не принял, заявил, что я должна его ублажать, что пробовать мы будем все, что он пожелает, – а дальше просто повалил меня на кровать, силой привязал за руки к кроватным столбикам и сделал все, что считал нужным. После этого он имел меня когда хотел и как хотел – и плевать ему было на то, что после смены я еле ползаю и засыпаю на ходу.

Но хуже всего было то, что он сотворил однажды посреди ночи. Я спала – и вдруг ощутила, что что-то давит мне на голову и я не могу дышать. С ужасающей ясностью поняла, что на лице у меня подушка. Услышала над собой смех Гленна. Я забилась, тщетно пытаясь закричать, – а в следующую секунду он отнял подушку от лица и, содрогаясь от хохота, откатился на другую сторону кровати.

Я хватала воздухом ртом, кашляла, из глаз брызнули слезы. Наконец мне удалось набрать столько воздуху, чтобы завопить:

– Какого хрена?!

– Боже ты мой, Жасмин! Ты бы себя видела, когда я убрал подушку! Ну и физиономия! Мать честная, какие у тебя были глаза!

Он оглушительно ржал, держась за бока, от смеха не мог сидеть и повалился на спину. Я бросилась на него, начала колотить кулаками по груди, надсадно кашляя и крича:

– Гленн, твою мать, это не смешно!

– Да ладно тебе, крошка, я же просто пошутил! – И он привлек меня к себе, начал целовать голову и лицо.

Тогда-то я и решила каждую ночь откладывать чаевые и прятать в коробке для тампонов, что лежат у меня в сумочке с бахромой. Большую часть чаевых Гленн у меня отбирал на загадочные «расходы по хозяйству», однако мне удалось немного откладывать так, чтобы он не замечал. Наличные я потихоньку перекладывала в фотоальбом, что хранился в картонной коробке в чулане. Туда Гленн никогда не заглядывал. Ни мои детские фото, ни сувениры его не интересовали. Когда он поймет, что я не вернусь, думала я, скорее всего, выбросит всю коробку или сожжет.

Стопка наличных все росла. Чтобы освободить место в альбоме, я достала фотографии из рамок и вытащила пластмассовые держатели круглых металлических фотоуголков. Теперь между страницами фотоальбома можно было спрятать кругленькую сумму. Держатели сожгла, пока Гленн был на работе. От запаха горелой пластмассы щипало в носу и слезились глаза – но для меня это был запах свободы.

Так продолжалось больше года: рядом с Гленном я делала вид, что все нормально, а сама потихоньку готовила побег. С ним я превратилась в робота, в пустую оболочку прежней, живой и веселой Жасмин.

Жасмин Вероника – так меня зовут. Не знаю уж, о чем думала моя мать. Я вообще никогда ее не понимала.

У мамы трое детей от трех разных мужчин, и во мне она почему-то едва ли не с рождения видела черную овцу. Мне было лет восемь или девять, когда я подслушала ее разговор с подругой: мама говорила, что ей ни за что не следовало рожать в третий раз, что мой отец – худший из всех, а я слишком на него похожа. Где он и что с ним, я не знала. Ходили слухи, что в тюрьме. Впрочем, никто из отцов в нашей жизни не появлялся. Заботы о детях они свалили на маму, и она не стеснялась громко жаловаться по этому поводу – особенно из-за того, что на нее свалили меня.

Я была пятью годами младше сестры и семью годами младше брата. Росла гадким утенком. Тощая, неуклюжая, несколько лет носила скобки на зубах – а у брата и сестры зубы были почти идеальные. Мама вечно стенала из-за того, сколько денег уходит на эти скобки. Старшим школа давалась легко, а у меня не ладилось с математикой и химией. Перебивалась с двойки на тройку, один раз едва не осталась на второй год. Мама не преминула поведать подруге – на этот раз прямо при мне, – как ей за меня стыдно.

Все, что я делала, все, чего хотела, страшно ее утруждало. Даже самые базовые потребности: поесть-попить. «Опять хочешь есть?!» – спрашивала она, тяжело вздыхая и мученически заводя глаза, хотя было время обеда или ужина. Называла меня «хрюшкой» и, видя, что