Тени Гонконга - Кристен Лэш

Я представляю себе длинный список женских имен. Представляю, как Сюзанна непонимающе смотрит на него, но в конечном счете верит своим глазам.

Больше всего меня удивляет не то, что она узнала о моем присутствии в Мэйденхэйре и что решила взяться за расследование.

Самое удивительное – что моя дочь встала с постели.

Последние три месяца, после смерти Дина, она практически не выходила из дома.

– Да, я там была, – говорю я и вижу ее изумленный взгляд. – Но никогда ни с кем не обсуждала ту историю. Не потому, что мне есть что скрывать, – просто не хотела раскапывать прошлое, будто могилу.

Мои слова действуют на нее ровно так, как я хотела и боялась: Сюзанна откладывает телефон и полностью сосредотачивается на мне.

– Но теперь ты готова об этом рассказать? – спрашивает она.

Я замечаю, что она даже не взяла в руки ни ложку, ни вилку. Совсем худая, как стебель бамбука.

– Если ты взамен кое-что сделаешь для меня.

– Что?

– Выясни, почему я помню то давнее нападение на меня с точки зрения нападавшего.

– Это то, о чем ты сегодня говорила?

– Да, таково мое условие.

– Ма, прости за прямоту, – говорит она устало, – но, думаю, это игра воображения. Твой мозг пытается защитить тебя от травмы. Но если ты хочешь, чтобы я выяснила, кто на тебя напал, можем попробовать. Когда это было? Надеюсь, не в детстве, потому что если это Шанхай тридцатых, то у нас там японские солдаты, гангстеры, наркоторговцы, криминальные боссы, – продолжает Сюзанна, будто я не знаю всего этого, будто не жила там. – Может быть сложно…

– Я не говорила «кто». Я сказала «почему».

– Ну, в любом случае придется подождать. Я лечу в Гонконг собирать информацию.

Сюзанна шумно вдыхает через нос, будто ожидая моих возражений. Возражения у меня и правда есть. Мне хочется сказать: если мозг защищается от произошедшего, с чего тебя вдруг так заинтересовала история Мэйденхэйр-Хаус? Старые нераскрытые убийства? Ты говоришь, что хочешь найти ответ, а я думаю, что хочешь ты не этого. Ты хочешь охотиться. Преследовать. Бежать. Тратить время на людей, которые не могут умереть у тебя на руках, потому что они уже мертвы.

Ну, хоть с постели встала.

Возможно, это начало новой стадии горя. Сначала она не могла пошевелиться, а теперь не может усидеть на месте.

До самого конца ужина Сюзанна держит голову так, что волосы закрывают ей лицо, не дают мне ее разглядывать. Ни единого седого волоска – она красится. Кукольные волосы. Как раз подходят к кукольной еде и кукольному дому. Теперь ей не хватает только кукольного мужа. Надо бы рассказать ей, как я познакомилась со своим будущим мужем, ее будущим отцом, на шумном рынке в Чимсачёй: болталась возле прилавка со столетними яйцами, и вдруг подошел парень. Чтобы заговорить со мной, ему пришлось наклониться. В то утро я не завтракала и меня мучил голод; сквозь бурчание в животе я услышала его извинения за беспокойство. Он был бессовестно красив – достаточно красив, чтобы забыть один голод и вспомнить другой. Парень протянул мне руку ладонью вверх. «Кажется, вы уронили…»

Я схватила с его ладони свою заколку с белым пионом.

Он спросил, не хочу ли я столетнее яйцо.

Самые разные желания уже и так разъедали меня изнутри, как ржавчина железо.

– Такое мое условие, – говорю я дочери. – Скажешь мне, когда решишь.

Сюзанна не отвечает.

У столетнего яйца крепкая, почти непробиваемая скорлупа, но внутри оно мягкое. Оно словно слезами сочится.

Завеса облаков перед нами приподнялась, открывая очертания Каскадных гор. Сюзанна внезапно согласилась отвезти меня домой. Сгорбившись над рулем, она потирает красное пятно на запястье. Свет от яркого экрана на панели управления бесцеремонно бьет в глаза. Не понимаю, зачем Сюзанна включила навигацию – она должна помнить дорогу до моего дома, во всяком случае до наступления темноты.

Может, конечно, для моей дочери теперь всегда ночь.

На экране отображается телефонный звонок: Лиана. Сюзанна не отвечает.

– У Лианы до сих пор проблемы со сном? – спрашиваю я, когда звонки прекращаются. – Бессонница и кошмары?

– Если верить Питеру, то да, – отвечает она. – А теперь она еще и…

– Еще и что?

– Видит… всякое, – выдыхает Сюзанна.

– И что же видит моя внучка?

– Не знаю.

– Возможно, если бы ты отвечала на ее звонки, то узнала бы.

– Питер говорит, ей не нравится магистратура. Он считает, что не нужно пока делать из этого какие-то глобальные выводы.

– А ты с ним лично разговаривала? Или с ней? Или вы так и общаетесь этими всплывающими сообщениями, от которых у меня голова раскалывается?

Сюзанна не отвечает – слишком занята расчесыванием красного пятна на запястье. Лиана приезжала из Лос-Анджелеса незадолго до смерти Дина, и с тех пор мать с дочерью лично не общались. На похороны Лиана не приехала, потому что, прежде чем забраться в нору из одеял, Сюзанна быстро организовала кремацию и обошлась без похорон. За последние несколько месяцев она не общалась ни с кем, кроме меня, и то только потому, что у меня ключ от ее дома. И потому что меня игнорировать не получится.

Я вела себя так тактично. Кружила вокруг нее, словно облачко.

И толку-то?

Теперь она наконец выбралась из дома, но не в Лос-Анджелес, а в Гонконг. Решилась наконец поднять голову, но не выше экрана смартфона.

– Знаешь, ма, тебе не стоит жить одной. – Сюзанна решает перейти в атаку. – Мы же как-то говорили о том, чтобы найти тебе место в…

– Ну я хоть не в твоем доме живу. Это настоящая коробка.

Она вздрагивает от моего тона.

– Сюзанна, у тебя там воспоминания торчат из стен, как гвозди. Неудивительно, что ты такая бледная и болезненная. Ты истекаешь кровью. Продай его.

– Слушай, ну у тебя все по-другому было, – говорит она, сжимая руль. – Ты не любила папу так, как я любила…

Она не в силах договорить, но я слышу в ее голосе горький триумф. Будто она хочет сказать: признайся, что ты его не любила. Признайся, что ты не представляешь, каково мне.

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под любовью, – говорю я. – Он очень много для меня значил. Я по нему скучаю. Но меня не выворачивало из-за него наизнанку, да он этого и не требовал. Понимаешь, к тому времени, как мы познакомились с твоим отцом, мне вовсе не хотелось чего-то хрупкого, такого, что могло бы рассыпаться в прах прямо у меня в руках. Я словно долго плыла, жадно ловя воздух,