Тени Гонконга - Кристен Лэш

Мей и сама сбежала от революции.

Но не только от нее.

Мей покинула Шанхай в восемнадцать лет, в 1948 году, будучи абсолютно уверенной, что не может больше жить с Джорджем Мэйденхэйром в одном городе, что они просто не могут сосуществовать. Кто-то должен уехать – или умереть. Мей вдруг чувствует себя загнанной в угол. За ней витрина, перед ней эта женщина, и повсюду Джордж. Она пытается отойти от витрины, но никак не получается. Самообладание изменяет ей. Язык как будто распух и заполнил весь рот.

Посетительница вроде бы ничего этого не замечает.

– Холли Чжан, жена Джорджа, очень интересуется оккультизмом, – говорит она. – Вы, возможно, слышали, что рассказывают про старый Холл-Хаус?

Скажи же хоть что-нибудь, Мей.

Скажи что-нибудь, чтобы не закричать.

– Никогда, – напряженно говорит Мей. И даже если бы услышала, не поверила бы. В Гонконге на каждом углу готовы рассказать местную легенду или байку о призраках. О мертвых здесь ходит не меньше сплетен, чем о живых. Мей так бы и ответила гостье, но здесь явно что-то не так. Эта дама явно пришла сюда не случайно. Случайно в Цзюлун попала сама Мей: добралась на перекладных из Шанхая в Макао; потом еле нашла место на джонке контрабандистов, которая пошла ко дну у самого берега; потом оказалась в солоноватой воде Южнокитайского моря; потом много часов плыла, пока ее не вынесло на затерянный пляж с песком настолько белым, что обжигал глаза. На рифах Мей жестоко изрезалась об устриц и, выбравшись на берег, оставляла за собой кровавый след – местные говорят, он до сих пор там.

По пути в эту лавку она пачкала все, к чему прикасалась.

Мей не знает, что именно выдало даму: то ли один откровенно блестящий глаз, тот, что побольше, то ли до странности пустой второй, то ли направленный на Мей взгляд – так когда-то смотрели на нее саму.

Эта вовсе-не-старуха и есть Холли Чжан.

Бывшая модная красавица, сверкающая звезда немого кино. Символ Шанхая, которого больше нет. Мей внезапно ощущает жар давних ленивых летних ночей. Запах лавки, где продаются вонтоны, спрятанной в переулке, словно карта в рукаве шулера. Легкое поскрипывание джазовой пластинки. Она видит рекламные щиты на далеких зданиях, сияющие ярче луны.

Видит кровь у себя на руках, на одежде, кровавую лужицу у ног.

Мей уронила бы флажки снова, но в руках у нее пусто.

Жена Джорджа Мэйденхэйра пришла в «Лавку диковин Волковой». В жизнь Мей. Перешла ей дорогу. До сих пор она демонстрировала Мей только прикрытие, фальшивый фасад, что-то вроде метущего пол длинного плаща, но теперь открывает свое истинное лицо. Мей не представляет, как Холли нашла ее здесь, в дебрях Цзюлуна, настолько глубоких, что ей иногда кажется, что она под землей. Но какая разница? Наверняка Холли знает, что Мей уже сталкивалась с Джорджем Мэйденхэйром, иначе зачем ей приходить? Может, она обнаружила бумажные марионетки для театра теней, которые Мей когда-то сделала для Джорджа. Может, ею движет ревность, основанная на неверном предположении о характере отношений Мей и Джорджа, – в конце концов, Мей молодая китаянка, бедная и красивая, а Джордж старше ее лет на тридцать, белый, богатый и могущественный. Холли не первая, кто заблуждается насчет этого.

Мей легко могла бы сказать правду: ничего такого у меня с вашим мужем нет. И никогда не было.

Но у нее уже столько желчи в горле, что щиплет глаза.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит Холли.

Холли Чжан, оказывается, хорошая актриса.

Какая еще северянка может так говорить на кантонском диалекте, орудуя всеми девятью тонами, как остро отточенным ножом?

– Я знаю, кто ты на самом деле, дитя мое. Мы ведь уже встречались, – говорит Холли. – Много лет назад. Но ты, возможно, меня не помнишь – тогда ты была звездой, а я одной из толпы.

Провинция Цзянсу, Китай, август 1937 года

Обычно, когда мы с сестрами слышим, как по деревне идет продавец конфет, постукивая деревяшками, чтобы привлечь внимание, мы скулим, как поросята, и па не обращает на нас внимания. Но сегодня я не скулю, и тем не менее па покупает мне пригоршню дынных леденцов, а еще дает мешочек с завязками, в котором их хранить. Сестрам он ничего не покупает.

И не объясняет, в чем дело, так что сестры скулят еще громче.

В прошлый раз па покупал мне конфеты в начале лета, перед Праздником драконьих лодок. Это он хотел поднять мне настроение, потому что сестры заперли меня в зале почитания предков старой усадьбы-сыхэюань[5] по соседству. Они рассказывали мне, что в том зале водятся призраки-скелеты, и решили, что будет весело меня там запереть.

Нашла меня тогда ма.

Сестры оправдывались тем, что забыли про меня. До сих пор не знаю, сколько времени там провела, – в темном зале трудно отличить день от ночи.

В ту ночь я никак не могла уснуть.

– Что бы ты там ни увидела, Третья Дочь, – прошептала мне ма, – не бойся. Настоящие чудовища живут среди нас. И на вид не отличаются от нас.

А потом ма пропала. Сразу после праздника.

Я думала, может, ее тоже кто-то в зале почитания предков запер, но Старшая Сестра сказала, они там искали.

Если ма похитили бандиты, может, я смогу ее выкупить своими конфетами. Как-нибудь обману бандитов, чтобы они решили, что конфеты стоят хороших денег. Хотя… в историях, которые рассказывает па, бандиты всегда хитрые, как мартышки. Иногда они и есть мартышки.

Старшая Сестра приходит посмотреть, что я делаю.

– Давай в бабки поиграем? – предлагаю я с надеждой.

– Не хочу. Я же не малявка какая-нибудь, – отвечает сестра. – И трогать твои слюнявые конфеты я тоже не хочу.

– Да я их не клала в рот еще! Ну пожалуйста, давай поиграем!

Старшая Сестра смеется, но звучит ее смех невесело.

– Знаешь, что мне иногда кажется? Что ма сбежала, потому что ты слишком противная. От одного звука твоего голоса, Третья Сестра, можно с ума сойти. Да, наверняка именно потому она от нас и сбежала!

Я сжимаю конфеты в кулаках.

– Если ты заткнешься навсегда, может, ма и вернется, – говорит Старшая Сестра и уходит, шаркая ногами.

Мне очень плохо и страшно, как жуку в банке.

Надо будет как-нибудь попробовать одолжить у продавца конфет его деревяшки, заткнуть ими рот сестры или хотя бы мои уши. Хлюпая носом, я складываю конфеты в маленькую блестящую горку, снова и снова